Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

существенные рельсы тоже не удалось, как и за ужином после концерта в Ленинграде… Все время было впечатление: "по усам текло, а в рот не попало…"»[784] И все же Фреду Прибергу она восторженно охарактеризовала беседы со Стравинским: «…его разговоры так духовны, нередко полны юмора, неожиданно, глубоки, это удивительный сплав великого и трогательно детского…»[785]

11 октября Юдина приехала с Игорем Блажковым в аэропорт, чтобы проводить Стравинских. На этот раз им не разрешили попрощаться с гостями у самолета: Хренников многозначительно рекомендовал «оттеснить толпу». Как только ей удалось перевести дух, Юдина написала Сувчинским: «Я возвращаюсь к жизни как после тифозного бреда, после путешествия по бурному морю, после беспробудных сновидений самого фантастического характера… Да, это был живой, осязаемый Стравинский, великий Мастер и он же – душечка Игорь Федорович, остроумец, ласковый родной друг, бесконечно-близкий…»[786] О Стравинском-дирижере она говорила: «…его гениальные руки (а не мои скромные слова) пробудили в оркестрантах их хотя бы артистическую гордость, сыграть не порхая смычком, скользя по инструменту…» Лучше всего была его «Жар-птица» в Ленинграде. «Это была как бы вершина его мощи… Но и "Орфей", в конце концов, ожил на 1-м концерте и был грандиозен; на репетициях он был как бы мертв».[787] Тщетно пыталась она искать общения с ним один на один: «…он был в окружении многолюдной свиты, за колючую проволоку которой проникнуть было немыслимо; прибавьте к сему неисчислимых фотокорреспондентов, репортеров, а потом уже попросту нагло втиравшихся зевак (на репетициях), псевдохудожников, музыкантов понахальнее с глупыми словами, дам разных возрастов с букетами…»[788] Жена Стравинского, Вера Артуровна, казалась «исчерпанной до упаду». Юдина признавалась Сувчинскому: «Простите меня, искренне полюбить ее не смогла и не смогу. (Мы с ней ужасно разные…)»[789] Роберт Крафт казался ей «абстрактным человеком», Юдина окрестила его «мистером Число». Она ценила его точность (и не более того) как дирижера. «Числу-Крафту – чужда я, увы…»[790]

В это сообщение Сувчинскому вкралась нота разочарования, которая позже кристаллизуется в чувство смертельной обиды. Она видела, что выставку не оценили по заслугам, а поскольку все расходы она взяла на себя, теперь у нее были огромные долги, требующие скорого погашения. Стравинских «… задарили, кажется, вещами дорогими и броскими. – Радовались они всему, как большие дети, и это было очаровательно».[791] Юдина дарила, что могла: домашнее варенье и мед, пару редких книг из своей библиотеки. Сувчинский деликатно объяснял природу гения Стравинского: «…его также легко "перелюбить", как и "недолюбить". На самом же деле – в отношениях с ним – нужно раз и навсегда исключить всякую психологию. Высочайший уровень его творческой личности и всегда удивляющие противоречия его натуры (сейсмографическая восприимчивость одних центров и парализованность – других) – обусловливают все "контакты" с ним. Его прежде всего <..> нужно любить как чудо».[792] Сувчинский заверил Юдину: «И. Ф. в восторге от своего пребывания в Москве и Ленинграде. У меня имеется Ваша фотография с ним (и с Л. И. Прокофьевой) <..> И. Ф. с большим восторгом отзывался о вашей игре ("чудные пальцы"!)»[793] В конечном итоге Юдиной пришлось понять, что условия, подходящие для «содержательного» общения, во время официальных гастролей были невозможны.

Еще до отъезда Стравинского Москву посетил Нью-Йоркский балет и его основатель Жорж Баланчин. Этот приезд состоялся в разгар кубинского ракетного кризиса, случившегося между 16 и 28 октября. Несмотря на огромную международную напряженность, москвичи оказали Баланчину и его компании самый теплый прием. Юдина посетила все возможные спектакли – ей безумно понравились баланчинские постановки «Блудного сына» Прокофьева и «Симфонии» Бизе, она была в восторге от хореографии Марты Грэм на музыку Веберна и особенно от чудесного переложения шестиголосного «Ричеркара» Баха. Она сообщила Блажкову о Баланчине: «Это тоже – в своем роде – человек и художник столь же гениальный, как и Стравинский».[794]

Юдиной теперь овладела мечта работать в труппе Баланчина, она написала ему, предлагая свои интерпретации «Вариаций Диабелли» Бетховена, «Крейслерианы» Шумана или Сонаты для двух фортепиано и ударных Бартока как подходящие темы для хореографии.[795] Юдина определила «Вариации Диабелли» как «Синтез, Пирамиду, неразгаданную Горную цепь, Млечный Путь, Universum».[796] Благодаря своему бесконечному разнообразию и контрастам этот цикл представляет собой универсум, вселенную. Однако некоторые из предложенных ею образов вряд ли подходили для хореографии. Например, Вариация 14 (Grave e maestoso) представляла собой Пергамский алтарь: «…такты, как плиты сего Алтаря, вот из одного в другой переползают копыта, хвосты, волосы, плечи, искаженные ужасом сей борьбы, всей эпопеи в целом – лица богов, богинь, зверей и гигантов…» Затем Тридцать первой вариацией до минор была «Музыка страсти», за которой следовала Фуга ми-бемоль мажор – ослепительная «Глория». В последней, Тридцать третьей вариации тема менуэта выходит за рамки и становится гимном всему живому: «"Хвалите Имя Господне" <..> Это "Акмэ" – все уже отхвалили – 32 раза – Это Аминь …»[797] Она не упомянула юмор произведения, которым сама наслаждалась, как, например, отсылкой к арии Лепорелло (Notte e giorno faticar) из «Дон Жуана» Моцарта в двадцать второй вариации.

Неизвестно, рассмотрел ли вообще Баланчин ее предложения, которые в любом случае были полностью нереальными для советской гражданки, числившейся «невыездной». Однако Юдина и Баланчин несколько раз встречались. Она ездила в Ленинград, чтобы посмотреть другие его балеты, но, не имея лишней копейки, не смогла поехать с ним в Тбилиси, хотя смогла бы сыграть концерты, которые Андро Баланчивадзе мог бы для нее организовать.

До конца 1962 года Юдина должна была сыграть «Оду Наполеону» Шенберга (1942–1943) для голоса, фортепиано и струнного квартета в Ленинграде и «Четыре темперамента» Хиндемита в Орджоникидзе (бывший Владикавказ). Она сама отложила концерт Шенберга, так как не нашла понравившегося бы ей перевода стихов Байрона. Она даже попросила Ахматову (когда они встретились в Москве) сделать такой перевод. Ахматова ответила: «Байрон – не мой поэт».

Юдину вдохновляло то, что «Четыре темперамента» Хиндемит написал для Баланчина. Она выучила это произведение за десять дней, играя так много, что ее пальцы потрескались и их пришлось забинтовать. Однако концерт в Орджоникидзе отменили из-за плохих погодных условий. В качестве компенсации она посетила в Москве премьеру Тринадцатой симфонии Дмитрия Шостаковича для солиста, хора басов и оркестра, произведение, основанное на поэме «Бабий Яр» и других стихотворениях Евгения Евтушенко. Потрясенная яростным осуждением композитором антисемитизма и фашизма, уничтожающих еврейский, русский, украинский народ, Юдина немедленно написала Сувчинскому: «Опять он стал близким, родным,