Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

Юдиной поездки в Загорск[773] и музей Андрея Рублева в восстановленном Андрониковом монастыре отдавали религией и старой Россией. Приглашение на чаепитие с Михаилом Алпатовым, Линой Прокофьевой и ее сыном Олегом также было проигнорировано. Лаконично выразился Роберт Крафт: «Юдина изрядно раздражала Хренникова и компанию, и это смущало Стравинского. Такое страстное христианство, изливающееся из еврейской интеллектуалки в самые неподходящие моменты, в сочетании с откровенной критикой режима было так неловко и неуместно, что не поддавалось описанию».[774] Даже когда Стравинского повезли в музей Скрябина, чтобы посмотреть на синтезатор «АНС», Юдину не взяли.[775] «На прогулку в Архангельское мне не хватило в "ЗиМе" места, но я это предвидела и отшутилась…» – пожаловалась она Сувчинскому.[776]

Три балета в постановке МАЛЕГОТа показывались в Кремлевском Дворце съездов, в огромном, похожем на пещеру зале, совершенно для балета не приспособленном. Оркестром управлял новый неопытный дирижер, и любимого Юдиной «Орфея» (за которого она чувствовала ответственность) было не узнать. Юдина справедливо волновалась и вместе с Ксенией задумала заговор, согласно которому Стравинский должен был опоздать и пропустить «Орфея», который шел первым. План провалился, поскольку Стравинский приехал в театр задолго до Ксении. К тому же Игорь Федорович предпочитал «Орфея» другим балетам, даже если исполнение было тяжеловесным. Сцены с праздничными гуляниями в «Петрушке» были сведены до минимума. Ксения видела, как Стравинский становится все мрачнее. Когда она спросила, что он думает о «Петрушке», он ответил: «Как им не стыдно. Почему они не могли разучить эту вещь? Я понимаю, "Орфей" – новый балет, но этот идет уже 50 лет! Это всем известная вещь (из скромности он не сказал "классическая")». «Жар-птица» произвела еще более негативное впечатление – в апофеозе Иван-царевич и Царевна спустились по лесенке, которая выглядела как «самолетные сходни», а чудесная балерина Л. Сафронова, как крохотная стрекоза, порхала по сцене <..> Не отзвучали еще последние ноты в оркестре, как он уже привстал и сказал: "Пусти меня, скорее, скорее… идем!"»[777] Концерты с оркестром были более успешными. Стравинский-дирижер впервые в жизни и с большим удовольствием общался с оркестром на русском языке. И в самом деле, к удивлению Крафта, казалось, что Стравинский с каждой минутой становится все более русским!

Для настороженных должностных лиц Союза композиторов поведение Юдиной отдавало духом дореволюционной России. Ксения это отметила: «Юдина, боготворившая Стравинского, каждый раз при встрече с ним пыталась целовать ему руку. Это отнюдь не было, как многие думали, просто «чудачеством». Мария Вениаминовна, очень передовой человек в области искусства, в формах проявления своих чувств была, так сказать, дочерью своего времени». Юдину, в свою очередь, раздражало окружение Хренникова. Карен Хачатурян, впрочем, всегда приветливый, постоянно сопровождал Стравинского. Дважды, когда она навещала Стравинского в его гостиничном номере в Москве, ее попытки поговорить серьезно ни к чему не привели.

4 октября Стравинский и его группа улетели в Ленинград – трогательное возвращение в город, где он провел первые тридцать лет своей жизни. Юдина была невероятно загружена: репетировала септет и готовила выставку – она и ее коллеги завершили монтаж буквально за полчаса до открытия 6 октября. Посмотреть на «Стравинскиану», занявшую стены и витрины нескольких комнат, пришло пятьсот гостей. Крафт оценил это событие как «…вечер триумфа Юдиной. Она проводит Игоря Стравинского по выставке, слушает Октет, сидя рядом с ним, в конце "скромно" приветствует его на сцене».[778] Студенты консерватории исполнили октет «превосходно, но их темп неустойчив, а финал Октета сыгран быстрее, чем мы когда-либо считали возможным <..> Для Септета Юдина выходит к фортепиано, инструменту, на котором она играет умело и уверенно, хотя музыка, во всяком случае жига, здесь не имеет большого значения и не может понравиться публике, какими бы искренними ни были аплодисменты <..> Ее поведение на сцене, должно быть, позаимствовано у Клемперера. Она не кланяется и не улыбается, а на наши самые энергичные аплодисменты отвечает легким кивком». Крафт несколько жестоко сравнивает профиль Юдиной с «Бахом без парика. А анфас, на улице, с тростью и сумкой, из которой она постоянно выуживает книги, банки меда, сладости, стихи Пастернака, – она похожа (и является таковым) на доктора философии».[779]

Ленинградский Союз композиторов предоставил Стравинскому уникальную возможность встретиться с молодыми советскими композиторами в Красном салоне Большого зала филармонии. Борис Тищенко, аспирант Шостаковича, вспоминал: «Во время сборов среди толпы двигалась громада Марии Вениаминовны. Она наступала на тогдашнего главного редактора издательства "Советский композитор" И. Л. Гусина <..> и своим "бесцветным" голосом громко вещала: "Это откровение! Это диалоги Игоря Федоровича с Крафтом! Это гениально! Это срочно нужно издать!" <..> Тогда мы зачитывались этими диалогами, распечатанными на машинке энтузиастами. (Такой экземпляр хранится у меня до сих пор.) Действительно, издали. Через 11 лет».[780]

Стравинский произвел неизгладимое впечатление. Он начал встречу словами: «Я хочу пожать руку каждому молодому композитору». Он рассказал о Дебюсси, о своей работе с Рамузом над «Историей Солдата» и о ранних порах своей жизни в эмиграции. Он говорил о додекафонической музыке и отвечал на вопросы о Булезе и сериализации таких компонентов, как ритм и динамика. Стравинский рекомендовал додекафоническую технику как дисциплину, объясняя ее роль в музыкальном развитии. Когда Юдина призвала опубликовать «Диалоги», Стравинский поднялся из кресла и заявил: «Их переведут!» Юдина рассказывала Сувчинскому: «Все были потрясены, ошеломлены, счастливы; moi-meme (я сама) – в частности; к концу, когда все расходились, я ему сказала свое любимое Spiritus fiat ubi vult[781] (о неожиданном проявлении одаренности), т. е. вот он нам и рассказал важнейшее, он заулыбался и ответил: "Ubi, ubi (где, где) – в Ленинграде!!"»[782]

Еще более сильное впечатление произвел концерт Стравинского в Ленинградской филармонии, событие глубоко символическое. Прежде чем приступить к дирижированию своих произведений, Стравинский повернулся к публике: «Когда я был совсем маленьким, я сидел вон там, в самом конце зала, – и он показал прямо в мою сторону. – А на сцену вышел Петр Ильич Чайковский. Он дирижировал Шестой симфонией. Это был его последний концерт».[783] Эти слова олицетворяли глубокую преемственность музыкальных традиций России.

Все это время прошло для Юдиной как в бреду – каждую ночь она спала лишь пару часов. Сразу после выставки она поехала ночью в Москву, а на следующий день уже играла Концерт для фортепиано и духовых Стравинского с Матсовым и с Оркестром радио. Конечно, ей хотелось провести больше времени со Стравинским: «…в Ленинграде меня Игорь Федорович сам велел позвать обедать, но навести беседу на более