Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

года по май 1955 года, она включила в программу около двадцати шести крупных сольных произведений, не говоря о фортепианных концертах и камерной музыке. В конце 1955 года и в первых месяцах 1956 года она разработала серию программ по теме «Сонаты», пройдя путь от Скарлатти и Гайдна до Прокофьева и Щербачева, добавив в свой репертуар Вторую сонату Вебера, Вторую сонату Шумана и Третью сонату Шопена. Нина Збруева написала Юдиной после первого концерта 14 декабря 1955 года: «Как удивительно, что артист ошибается в своем самочувствии и в оценке себя <..> Вы вчера были недовольны собой, а на самом деле все, что Вы делали вчера, было изумительно прекрасно и совершенно. Даже чуточку сердитый Гайдн был великолепен, а уж Моцарт, Бетховен, Шуберт, Прокофьев – это "Альпы" искусства, недостижимые ни одному из мне известных исполнителей. Неужели Вы думаете, что какие-то ничтожные и незаметные случайности могут заслонить это великолепие? И как Вы умеете завладеть людьми, как они на глазах меняются, слушая Вас. Как будто самое лучшее, что есть в их душах, берет верх над всей ничтожностью, просветляет и преображает их обыденные лица».[624]

Во второй половине 1950-х годов в репертуаре Юдиной произошел значительный сдвиг в сторону современной музыки. Она объясняла Люблинскому: «…величие ХVIII и ХIХ вв. все же отчасти найдено, "решено", обдумано и пережито». Она провозглашала: «В век Эйнштейна нельзя жить по учебнику Краевича»[625].[626] Осип Мандельштам высказывал аналогичные мысли об авторе учебника физики 1897 года, говоря, что Краевич никогда не сможет привести к новым идеям.

Так называемая оттепель принесла постепенное ослабление ограничений внутри страны и начало осторожной политики сотрудничества с Западом. Однако, когда Никита Хрущев в закрытой речи на ХХ съезде партии в феврале 1956 года осудил Сталина, это имело сокрушительные последствия. Либеральный эффект этой речи в советском обществе уравновесился заявлениями сторонников жесткой линии о дестабилизации политической ситуации, способствующей вспышкам народных восстаний в странах-сателлитах. Военное вторжение СССР в Венгрию в ноябре 1956 года потрясло мир, но, что удивительно, не сильно повлияло на участие СССР в культурном обмене и сохранении международного престижа. Труппа Большого театра отправилась на Запад, а «Комеди Франсез» и Королевская шекспировская труппа приехали в Москву и Ленинград в 1954 году и в конце ноября 1955 года соответственно. Советские исполнители – Давид Ойстрах, Эмиль Гилельс, Леонид Коган и Мстислав Ростропович – с огромным успехом дебютировали в Западной Европе и Америке в 1955–1956 годах, подтвердив главенство русской школы. В этом списке не было двух известных художников: Святослава Рихтера, впервые выступившего на Западе в 1960 году, и Марии Юдиной, которая никогда больше не выезжала за пределы страны после поездки в Польшу. Запрет Рихтера был вызван тем, что его мать жила во «враждебной» Западной Германии, убежав из Одессы во время войны. Юдина же была слишком непредсказуемой, слишком явно «несоветской».

Хотя Юдина не могла выезжать за границу, она была в курсе событий западной культуры. Она рассказывала Люблинскому:

«Ползу к Библиотеке имени Ленина – времена, когда я пользовалась такси, давно прошли – надеюсь, не навсегда. Там я просматриваю зарубежные музыкальные журналы, и многое становится ясно <..> Есть композитор огромной значимости, Карл Орф; он живет в Вене, но к стыду его – был близок к фашизму, видимо, он поумнел, подробно не знаю, его у нас сыграли и спели (югославы, что бы Вы думали: "Cаrmina Burana"). У него все – либо средневековье, либо мифология <..> Богуслава Мартину, живущего в Америке (впрочем, у него паралич ног), чехи теперь признали своим. "Мой друг" Хиндемит в расцвете сил, и всюду идет что-нибудь его новое. Словом, не один Дм. Дм. (Шостакович) на свете, и от этого легче, ибо если иметь лишь его мировосприятие – (станет) слишком тяжело».[627]

Открытие этого параллельного музыкального мира духовно поддерживало Юдину, она с терпением относилась к «безнадежной борьбе за minimum матерьяльных "благ" – "укрощение" соседей (внизу сдали комнату весьма наглым "интеллигентам") <..> И вывод – махнуть рукой на так назыв. условия жизни и, предавшись юношескому-студенческому романтизму, снова совсем выключить из поля зрения житейские блага – как недостижимые…», объясняла она Люблинскому. Однако материальная реальность требовала заменить потерянные очки и терпеть физическую боль. «Как раз вчера ноги болели до слез».[628]

21 января 1956 года Елена Салтыкова скончалась в Боткинской больнице Москвы. В письме Богданову-Березовскому Юдина рассказала, что 23 января ее похоронили при температуре минус 32 °C, «…ее опустили в ту же могилу, где муж и сын» <..> «торжественно и благолепно». Открытый гроб с Салтыковой несли по очереди более двадцати старых друзей Кирилла. «В гробу она имела торжественно-радостное выражение лица и даже улыбку и, будучи разубрана цветами и зеленью, имела прекрасный облик». Могилу Салтыковых, где предстояло упокоиться и Юдиной, украсил мраморный памятник, подаренный Борисом Залесским, с «…высеченным на нем крестом и лозой Истинной по рисунку Фаворского».[629]

«Круг замкнулся, и я снова одна», – писала она Бахтиным. «Единственное, что меня по-настоящему интересует, – это жизнь души после смерти и все чувства и действия, связанные с этим. Может быть, я на правильном пути – Бог призывает меня Именем Вечной Жизни из бездны жизненной суеты, тщеты, карьеризма и прочей подобной ерунды <..> Даже если я попаду в ад, это не имеет значения, лишь бы я могла издалека видеть Елену Николаевну – в благости, беседующую, быть может, со своим кумиром Пушкиным, – может быть, она меня простит!»[630]

У Юдиной еще были люди, о которых нужно было заботиться – «а то бы незачем и жить», – писала она дочери Флоренского Ольге Трубачевой. «Какую-то духовную поддержку, однако, я имею ныне только в Вашей семье, в тебе, в частности…»[631] Збруева и Миля Залесский пытались остановить ее неустанное самобичевание, усугубляющее горе.

В предыдущем году Юдина уже потеряла многих друзей – своего бывшего соседа по Ленинграду Евгения Тарле, дантоведа Лозинского с женой, писателя Михаила Пришвина, Ольгу Фрейденберг, особенно переживала уход Софьи Васильевны Шостакович, матери композитора, «…я, конечно, тоже никогда не забуду, именно ее-то мне всегда будет не хватать в Ленинграде».[632] Она узнала, что Лев Карсавин умер в заключении, только спустя три года после его смерти. «Царствие ему небесное, мученику, стоику, мыслителю, рыцарю».[633]

Эти потери так глубоко повлияли на Юдину, что она начала сомневаться в смысле собственного существования. Залесский, жизнь которого была изувечена репрессиями, строго отчитал ее: