Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

обращением Михаила Гнесина и в равной степени огорчена речью Шостаковича о самоотречении 24 апреля. Она пригласила ленинградских композиторов домой на чай с пирожными, напомнив им: «В моем доме снимаются все "внутриформалистические" счеты».[570]

Еще до окончания съезда композиторов Юдина уехала из Москвы, чтобы навестить свою крестную мать Евгению Тиличееву, недавно вернувшуюся из сибирской ссылки. Ее арестовали в конце 1937 года, вскоре после казни ее мужа. Юдина не смогла поддерживать связь с Тиличеевой все долгие годы ее пребывания в лагерях. Теперь она разыскала ее в Иванове, городе, известном своей текстильной промышленностью, за пресловутым 100-километровым периметром. Ответ Тиличеевой на покаянное письмо Юдиной был примирительным: «Я не "простила" только потому, что, увидев твое письмо, – радость, самая беспримесная радость, заполнила сразу все сердце, моя родная».[571] Она была в восторге, когда Юдина предложила дать концерт в городской музыкальной средней школе.

В следующем году Юдина бичевала себя за то, что в последнее время забыла об их общей подруге, скончавшейся Ксении Половцевой. Тиличеева утешила Юдину мудрыми словами: «Не будь в таком смятении чувств, дорогая, – в тихой смерти Ксении оно не вмещается и не нужно. В любви, объединяющей довольно большое число людей, есть своего рода круговая порука. Мы виновны перед одним, чтобы возместить другому на иной лад, мы в свою очередь не оплачены кем-то, кто даст больше нашего другому, о котором мы и понятия не имеем <..> Кто знает, м. б., то время, напряжение, внимание, которое Тебе доставило возобновление нашей переписки и которое, как Ты пишешь, исходило отчасти от Ксении, было причиной забвения ее самой с Твоей стороны, т. к. всего вместить Ты не смогла. М. б., тогда, когда Ты покинула меня, – другой был вознагражден, а мне надо было подождать».[572]

В то время, когда преданность подвергалась проверке на прочность, нелояльное поведение по отношению к «наказанным» все же не приветствовалось среди приличных людей. В мае 1948 года Юдина распекала в письме ленинградского композитора Михаила Матвеева, произведения которого она недавно играла, за то, что он не поздоровался с ней на съезде композиторов в Москве – он явно сторонился «формалистки». Матвеев не поприветствовал Юдину и на ее концерте в Ленинграде 5 мая, где она исполнила с Зандерлингом «Хоровую фантазию» Бетховена. «Хотя во время антракта доброжелателям не дали попасть за кулисы, …прорвали блокаду лишь Любовь Васильевна (Шапорина) и Кочуровы, и Наташа Леви, а после концерта Софья Васильевна (Шостакович) и Ахматова».[573]

В Ленинграде Юдина исполнила и записала Четвертый фортепианный концерт Бетховена с Куртом Зандерлингом и оркестром Ленинградской филармонии. Вернувшись в Москву, в июне 1948 года она с Горчаковым и Оркестром радио записала Концерт ре минор Моцарта. Тем же летом было записано ее получившее признание драматическое прочтение «Хроматической фантазии и фуги» Баха. «Это страшно утомительный труд, и вечерами я занимаюсь или лежу erschöpft (навзничь), ведь не было ни единого дня роздыха»[574], – жаловалась она своему другу Анциферову в июле.

В августе ей удалось уехать в короткий летний отпуск вместе с Еленой Салтыковой на Плещеево озеро под Переславлем-Залесским. Озеро оказалось мелководным и разочаровало. Они спешно отправились в Крым, но здесь им испортили отдых комары. Вернувшись в Москву, Юдина узнала, что ее старший брат Лев пережил авиакатастрофу, в которой многие погибли, сгорели или были ужасно искалечены.

В следующем году у Юдиной сложились дружеские отношения с двумя талантливыми молодыми композиторами, Александром Локшиным и Михаилом Мееровичем; они познакомилась в Доме отдыха Союза композиторов в Сортавала в августе 1949 года. Локшин особенно поразил ее своей обширной музыкальной эрудицией, прекрасным пианизмом, интересными сочинениями и полным погружением в музыку Малера. В 1945 году его назначили ассистентом преподавателя Мясковского в Московской консерватории, но затем он был уволен в 1948 году за пропаганду «формалистов» Малера, Берга и Шостаковича. Юдина разослала огромное количество писем с просьбой помочь Локшину найти работу, сначала Михаилу Гнесину и его сестре Елене: «Не привлечь его к нам, в Ваш Институт – это значит пройти мимо громадного явления, его не понять и не оценить <..> Что он может делать? Абсолютно все: теорию, гармонию, инструментовку, сочинение, партитурное чтение, музыкальную литературу, наконец – ансамбль».[575]

Юдина особенно восхищалась фортепианным дуэтом Локшина с Мееровичем и сказала Гнесиной, что отдаст Локшину свой собственный класс камерной музыки. Однако Юдина упустила из виду тот факт, что Локшина критиковал Тихон Хренников[576] на пленуме композиторов в 1949 году. Когда Локшину предложили место на факультете народных инструментов Института имени Гнесиных, она усмехнулась: «Это все равно что предложить Святославу Рихтеру место аккомпаниатора по классу тромбона». Юдина помогала Локшину исполнять его транскрипции Брамса – в ноябре 1950 года она играла в Большом зале Московской консерватории его аранжировки третьей части Третьей симфонии и первой части Квинтета для кларнета.

И Юдина, и Локшин были, по терминологии того времени, политически неблагонадежными. Когда заместитель директора института Юрий Муромцев раскритиковал Локшина как «политически нечистого», Юдина встала на его защиту. «Здесь почему-то примешивают политику? Но Локшин ни в чем не замешан и абсолютно чист и не должен нести ответственность за мои некие так называемые "лишние слова", или "репутацию политической неграмотности" <..> И у меня не останется иного морального и достойного выхода, как покинуть Институт и мне самой».[577] Оскорбленная Юдина подала заявление. Гнесина уговорила ее остаться.

Неожиданно возникла еще одна неприятная проблема: прозвучали обвинения в том, что Локшин является информатором. По крайней мере, два человека пришли к выводу, что именно он написал доносы, из-за которых их арестовали и посадили: поэт и математик Александр Есенин-Вольпин (сын поэта Сергея Есенина), арестованный в 1949 году, и Вера Прохорова, преподавательница английского языка и близкая подруга Святослава Рихтера (известная под инициалами ВИП), арестованная в 1951 году. Оба твердо верили, что Локшин был сексотом. Позже это обвинение было оспорено его семьей. Независимо от того, был ли действительно Локшин завербован, либо вынужден сотрудничать, он не получил никаких явных выгод, а клеймо стукача преследовало его всю оставшуюся жизнь. Ему приходилось терпеть унижения со стороны людей, отказывавшихся пожать ему руку или исполнять его музыку, упоминается такой случай с дирижером Геннадием Рождественским. К 1953 году Юдина и Локшин перестали видеться. «Ему, видно, не по силам нести и свои, и мои невзгоды, а я – продолжать нести его тяготы, как ранее, я уже не могу».[578] Вот почему получилось, что свои потрясающие «Фортепианные