Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

Для антологии Маршаком «…создан русский текст An Mignon («К Миньоне») <..> В нем имеется некая трудность повторяющейся рифмы, приходится она на так называемую "неаполитанскую сексту", понижение на полтона, неизменно значимую, лирически или, так сказать, сюжетно – Herzen-Schmerzen. Разумеется, прославленная виртуозность Маршака с легкостью разрешила это препятствие <..> Русский текст его передает прозрачно-меланхолический строй, окраску, атмосферу этой песни, всецело сливаясь с лирической стихией Шуберта, именуемой непереводимым словом Sehnsucht. На этой Sehnsucht (тоске) ведь и построен весь романтизм».[532] Под музыкальной редакцией Юдиной Маршак подготовил эквиритмические переводы почти сорока песен, из которых лишь часть была опубликована в антологии Шуберта.

С поэтами Сергеем Шервинским и Александром Кочетковым Юдина познакомилась, когда гостила у Нины Збруевой на ее даче на берегу Москвы-реки. Шервинский принимал Марину Цветаеву, когда она возвратилась из Франции в 1939 году; в последнее время его постоянной гостьей была Анна Ахматова. Он отклонил просьбу Юдиной о переводах, а Кочетков с удовольствием взялся за эту работу. Как вспоминал певец Юрий Федорищев, Кочеткову превосходно удалось уловить фонетический аспект немецкого оригинального текста, то есть сделать то, что Юдина и хотела, – ударение совпадало с вокальной линией в музыке: «…исполнение песен Шуберта по-русски ставит перед певцом серьезные дополнительные трудности. Преодолеть их непросто <..> Звучание мелодии и немецкого слова связаны нерасторжимо, они составляют единой целое <..> Для этого прежде всего певец должен петь инструментально».[533] Мягкий, скромный и трудолюбивый, Кочетков был идеальным сотрудником. Юдина утвердила его текстовые переводы шубертовских песен и заказала поэтические версии кантат Баха и песен Шумана.

Николай Заболоцкий впервые привлек внимание Юдиной как основатель обэриутского движения наряду с Даниилом Хармсом и Александром Введенским. В то время как Хармс наслаждался абсурдом, первый том стихов Заболоцкого «Столбцы» (1929 г.) был чистым гротеском, пародией на городскую уличную жизнь. К 1930-м годам его интересы сосредоточились на природе и месте в ней человека. Однако, когда стихотворение Заболоцкого «Торжество земледелия» (1929–1930 гг.) подверглось критике как «формалистская» насмешка над коллективизацией, положение поэта оказалось под угрозой. Даже примирительное стихотворение «Горийская симфония», восхваляющее место рождения Сталина (хотя и написанное как гимн природе), не смогло спасти его от ареста в 1936 году. Обвиненный в антисоветской пропаганде, Заболоцкий провел восемь лет в ГУЛАГе. Эпохальный перевод «Слова о полку Игореве»[534] он завершил в ссылке в Караганде.

Когда Заболоцкий вернулся в Москву, Юдина была одной из тех, кто встретил его в Доме писателей в марте 1946 года, он читал свою версию «Слова…». Она поздравила его в письме и пригласила принять участие в шубертовском проекте. Договорились встретиться в Переделкине, где в то время находились поэт и его семья. «…С трепетом направилась я к поэту, еще не зная, как буду встречена… Но получилось легко и отрадно: Николай Алексеевич был перед домом, вернее, на опушке леса колол дрова, около него были и симпатичные дети. "Вот Никита, вот Наташа…" – представил он их мне <..> Я посидела на пенечке, пока убрали дрова, мы пошли в его рабочую комнату, наверх, я рассказала ему подробнее о своем предложении, он охотно согласился. Николай Алексеевич любил музыку, симфоническую, ораториальную».[535] У Заболоцкого не было технических музыкальных знаний, поэтому Юдина проинструктировала его, как совмещать длинные и короткие слоги стиха с ритмическими ударениями музыки. Осенью они встретились в квартире Юдиной на Беговой улице, Заболоцкий подарил ей экземпляр «Лесного озера» и прочитал свою шедевральную «Грозу». Юдина сыграла для него Бетховена, посчитав, что его музыка понравится поэту больше всего. И правда, стихотворение Заболоцкого «Бетховен», вторая строфа которого представляет точную метафору творчества, было явно вдохновлено ее исполнением:

И яростным охвачен вдохновеньем,

В оркестрах гроз и трепете громов,

Поднялся ты по облачным ступеням

И прикоснулся к музыке миров.

Поскольку знание Заболоцким немецкого языка было приблизительным, Юдина сделала подстрочник «самых лучших песен Шуберта». Она одобрила его пристрастие к трагической фигуре Иоганна Майрхофера и его выбор стихотворения «Мемнон», которое Юдина считала лучшим из написанного Майрхофером. «…Эквиритмическая переработка, по причине именно Шубертовой трактовки стиха, представляла здесь для переводчика некоторые трудности; я всегда крайне осторожно просила Николая Алексеевича о той или иной модификации: работа – работой, даже Шуберт – Шубертом, но я всегда знала и понимала – кто передо мной, с кем собеседую. И когда русский текст "Мемнона" не мог органически получиться у Заболоцкого, он сказал: "Мне это стихотворение нравится, я оставлю его для себя"». Всего Заболоцкий создал восемь «русских» текстов Шиллера, Оссиана, Гете, Рюкерта, а также Вальтера Скотта в немецком переводе Адама Шторка. Однако в изданную антологию вошли только четыре его текста. «Ritter Toggenburg» ("Рыцарь Тоггенбург") Шиллера был исключен из-за его длины, а его «Die Bürgschaft» ("Порука") и «Ellens Gesang I Raste, Krieger» (1-ая песнь Эллен "Спи, солдат") были отклонены цензурой. «Порука» была сочтена подстрекательской из-за упоминания Шиллером кинжала, который Дамон использует, «чтобы освободить государство от тирана». Юдина была возмущена глупостью цензоров: «"2-я песнь Эллен" из поэмы "Дева озер" (Вальтер Скотт) – также была "цензурно" отвергнута, ибо начинается словами: "Славься, воин, кончен бой!" (Какой воин? Какой Бой?)»[536]

Поначалу Заболоцкий наслаждался сотрудничеством с Юдиной – «с таким редактором я мог бы работать всю жизнь». Но в декабре 1946 года, написав оговоренное количество стихов, он отказался от проекта. Юдина смертельно обиделась: «Проявленное Вами и необъяснимое для меня пренебрежение к нашему – пусть, повторяю, для Вас временному – общему делу и ко мне в целом – явилось и является для меня очень серьезным крушением воображаемого или воображенного мною прекрасного мира поэзии, мысли, содружества <..> Вы сумели нанести мне очень жесткий удар прямо в лицо».[537] Заболоцкий старался смягчить конфликт. Как рассказывала Юдина Пастернаку, Николай Алексеевич сделал несколько превосходных переводов песен Шуберта, «…но после новой своей поэмы ("Творцы дорог") что-то возгордился, валил на эквиритмические трудности, и мы с ним совсем распростились».[538]

С самого начала Юдина считала участие Пастернака неотъемлемой частью ее проекта. Сначала он хотел, чтобы его «держали в запасных». Еще до окончания войны он начал писать в стол прозаическое произведение под названием «Мальчики и девочки», на следующем промежуточном этапе он назвал его «Записными книжками доктора Живаго». В октябре 1946 года Пастернак признался Ольге Фрейденберг: