Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

знаменитого адажио – из-за «чрезмерной роскоши» оркестровой фактуры. А вот «Война и мир» – другое дело: «И с поразительной силой, как восход солнца, пригоршнями, ковшами Вы осыпали ослепительными снопами золотых лучей. Вы осыпали всех нас, своих современников и людей будущего, этим изобилием торжествующего добра, устоявшего среди стольких испытаний <..> И создать что-то подобное теперь!»[514]

Ее прорицание о силе добра не звучало бы так и с таким напором, знай она, что ожидает Прокофьева и других представителей советской интеллигенции в последний период правления Сталина.

8

1945–1953

Борьба с формализмом и космополитизмом

И яростным охвачен вдохновеньем,

В оркестрах гроз и трепете громов,

Поднялся ты по облачным ступеням

И прикоснулся к музыке миров.

Николай Заболоцкий[515]

В сентябре 1944 года Шостакович написал заместителю председателя Совета министров и министру иностранных дел Вячеславу Молотову письмо с просьбой предоставить Марии Юдиной жилплощадь, соответствующую ее потребностям.[516] Была надежда, что статус Шостаковича, трижды лауреата Сталинской премии, поможет добиться желаемого результата.

С 1939 года Юдина жила в двухкомнатной коммунальной квартире вместе со свекровью Еленой Салтыковой, полуинвалидом. В небольшой комнате удалось разместить только пианино. Дома заниматься было невозможно, но Юдину спасала великолепная память. Как вспоминала Зоя Томашевская, все, что Юдина когда-то читала с листа, она могла сыграть по памяти[517]. Юдина решилась сама написать письмо Молотову: впервые она обратилась к видному политическому деятелю от своего имени:

«В течение десяти лет жизни в Москве <..> я жила многократно во временно сдающихся комнатах, иногда за городом, а одно время на площади 9 кв. мтр., отгороженных лишь фанерой от общих помещений, куда не проникал ни единый луч света, где я получила хронический суставный ревматизм. После одного из приступов такового, а также вследствие некоторых семейных несчастий, я <..> выехала к своей родственнице на ее жилплощадь – в небольшую комнату вместе с ней. Вскоре, в самом начале Великой Отечественной войны, вышеупомянутая мною бывшая девятиметровая площадь вместе со всем флигелем подверглась разбомблению. Таким образом я оказалась без единого метра жилплощади где бы то ни было». Юдина писала, что из отечественной музыкальной культуры ее «заслуги невычитаемы».[518] Она не могла устроить ни одной репетиции дома. Такие условия были губительны для ее рук и ставили под угрозу ее профессиональную карьеру, однако, скорее всего, она так и не отправила это письмо.

Летом 1945 года Юдина перенесла очередной тяжелый приступ ревматизма. Едва держась на ногах, она с трудом ежедневно навещала в больнице свою свекровь. Она потребовала от учреждений, где она преподавала, предоставить ей жилье, предназначенное для сотрудников. В консерватории что-то мямлили о нуждающемся в ремонте чердачном помещении, а в институте имени Гнесиных свободного жилья не было. Юдина потеряла терпение: «Будет ли возвращено слово, сиречь мне мансарда в ближайшие 3–4 дня?» – спросила она руководство консерватории. Ее просьбы стали более настойчивыми после того, как медицинская комиссия диагностировала у нее серьезное заболевание сердца. «Врачи пугали меня, что скоро я буду ползать, а не ходить – это было месяц назад, – и это почти осуществилось – я почти не хожу без палки. – Если мне не будет возвращено помещение, на коем я строила все свои творческие планы – мой последний выход – письмо Иосифу Виссарионовичу Сталину – о том, как не берегут кадры специалистов, несмотря на его высокое о сем указание».[519]

Эти слова, несомненно, расценили как пустую угрозу.

В другом письме в Союз композиторов Юдина напомнила оргкомитету о том, что активно продвигает советских композиторов. В прошлом она получала деньги от Музфонда, финансовой организации Союза. Теперь она подала заявку на полноправное членство в Союзе, надеясь, что это обеспечит ей право на жилплощадь и регулярный доход, даже если для этого придется уйти из Московской консерватории. Она напомнила Комитету радио: «Весь период наступления на Москву, самое страшное время, вся серьезная музыка держалась на мне и квартете Бетховена – ныне меня вспоминают раз в несколько месяцев. Запись – каждый из нас смертен – что останется от моей деятельности, полной именно исполнения советских творений?»[520]

В начале октября Юдина обвинила консерваторию в том, что ей поступают оттуда «грозные предписания в момент смертельного осложнения болезни моей свекрови и начала моей собственной болезни». Юдина говорила, что работает исключительно благодаря своей доброй воле художника, но находится на пике своих творческих сил и готова воплощать в жизнь самые интересные проекты. Художественный руководитель Ансамбля советской оперы Константин Попов предложил поставить в рамках программы Большого театра «Орестею» Танеева. Она просила консерваторию вдвое сократить преподавательскую нагрузку: «Я должна сократить свою работу в МГК, но, разумеется, сократить, а не прекратить».[521] «Я не считаю себя вправе подорвать постановку, раз она ныне вся лежит на мне».[522]

В конце 1945 года на помощь Юдиной пришел Прокофьев, он предложил ей двухкомнатную квартиру на Можайском шоссе[523], полученную им годом ранее от Моссовета. Он и его вторая жена Мира прожили там недолго, а затем переехали в квартиру ее родителей в центре города. 16 января 1946 года Юдина писала Елене Скржинской: «Живу временно как царица в пустой квартире Прокофьева. Дружба с ним и его Мирой – подарок судьбы».[524] Ближе к концу своего пребывания у них она благодарит Миру Александровну в письме: «Итак, еще, и еще, и еще раз примите Вы и Сергей Сергеевич мою безграничную благодарность, каковую не могут выразить никакие мои слова или поступки. Но я надеюсь, что так или иначе я смогу в жизни вообще доказать и мое отношение к вам обоим – как людям – и к вашему поведению в отношении меня».[525] Юдина не скрыла, что несколько вещей сломались, но она нашла им замену, а также обещала, что полы будут вымыты, пианино настроено и телефон оплачен вперед.

Несмотря на временное решение проблем с жильем, нервы Юдиной были на пределе. Она легко раздражалась, когда на репетициях «Орестеи» дела шли плохо. Свой январский концерт в Зале Чайковского Юдина сочла провальным.[526] Возможно, «провал» был совершенно субъективным и публика его не заметила. В концертных записях Юдиной того времени иногда можно услышать, как она неровно играет, забывает ноты или попадает мимо нот. На январском концерте была задета профессиональная гордость Юдиной, поскольку она пригласила Прокофьева послушать,