Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

href="ch2.xhtml#id772">[465] Юдина, видимо, не скучала по «дрянному» директору Столярову, но очень скучала по Яворскому, находящемуся в эвакуации в Саратове. Преданные своему делу преподаватели, Юдина и Ойстрах просто обучали своих студентов дома, ожидая открытия консерватории. Ойстрах писал жене 8 декабря: «В квартире холодно, два дня не топят, однако заниматься со студентами приходится там, в консерватории совсем холодильник, как на катке».[466]

Именно в это время Юдина начала преподавать по совместительству в институте имени Гнесиных; официально на эту должность ее оформили в 1944 году. С середины марта, когда дни стали длиннее, а температура терпимой, консерватория вновь заработала. Ее главный московский филиал мог похвалиться сильным преподавательским составом, в который входили Юдина, Оборин, Ойстрах и участники квартета Бетховена. Лишь в конце зимы 1942–1943 годов, когда битва за Сталинград была выиграна, консерватория воссоединилась в Москве под руководством Виссариона Шебалина.

Юдина встретила новый 1942 год дневным концертом в Зале Чайковского, исполнив тридцать две Вариации до минор Бетховена, Прелюдию, хорал и фугу Франка, а также пьесы Шопена, Баха и Мусоргского. Все предыдущие дни она жила у Ефимовых, где могла заниматься сколько угодно. Нина Симонович-Ефимова писала своему сыну геологу Адриану о репетициях Юдиной: «У нас сейчас играет Мария Вениаминовна – разучивает перед концертом, который завтра в 12 ч. дня, так что она уже все знает, но упражняется. Очень хорошо играет. Иногда легко, быстро так звуки следуют, сливаются, как капли в одну струю. Похоже, как когда начинают доить молоко, то струи молока так звучат о ведро. Вж-ж-ж, вж-ж-ж – а это целая масса быстрых ноток. Иногда что-то звенит, иногда катается по всему роялю – быстро и ровно, как эльф <..> М. В. говорит, много сделала и ей у нас хорошо работать. Правда, тихо, как на дне колодца. К нам никто не звонит (в дверь) и почти никто – по телефону. Некому».[467] Юдина оставалась ночевать, чтобы не возвращаться долго пешком домой – трамваи переставали ходить в 10 часов вечера, хотя комендантский час в канун Нового года продлили до 3 часов ночи.

22 января 1942 года Юдина присутствовала на торжественном открытии музея Чайковского в Клину, последней резиденции композитора. Нацисты захватили город 23 ноября 1941 года и за три недели оккупации разместили сто солдат на постой в музее. К имуществу уважения не проявляли, и солдаты топили печи всем, что попадалось под руку. К счастью, в сентябре сокровища музея, в том числе рояль Чайковского и его рукописи, были вывезены в безопасное место. Перед самым Новым годом советские войска отбили Клин, и всего через четыре дня был организован визит делегации во главе с министром иностранных дел Великобритании Энтони Иденом. Делегация оценила масштабы бедствия.

Клин теперь приобрел символическое значение и как национальная святыня Чайковского, и как первый советский город, давший жесточайший отпор нацистам. 1 марта Юдина выступила на первом концерте, проходившем там, вместе с участниками квартета Бетховена, певцами Рождественской и Мигаем под фортепианный аккомпанемент Аносова. Юдина и ее коллеги по квартету Бетховена, Дмитрий Цыганов и Сергей Ширинский, исполнили первую часть Фортепианного трио Чайковского под названием «Памяти великого художника». Юдина была не в силах сдержать слез во время игры. Она едва успевала стирать их с клавиш платком во время пауз – вспоминала М. Э. Риттих, директор музея.[468]

В течение 1942 года Юдина дала не менее шести сольных концертов в двух самых именитых залах Москвы – Зале Чайковского и Большом зале консерватории. Она поставила в программы самые популярные сонаты Бетховена, цикл из 24 прелюдий Шопена, сольный концерт, посвященный Баху, и патриотический концерт, полностью состоящий из русской музыки – от Глинки до Прокофьева. Юдина продолжала продвигать великих немецких мастеров, чья музыка, как она настаивала, выходит за рамки национальной принадлежности. Понимая, какое утешение она дает публике своей игрой, Юдина все же мечтала попасть на передовую. Она хотела быть похожей на старшую сестру Флору, военного врача: «Она отступала и наступала с Советской Армией, работала в разнообразных функциях военного врача, в том числе в санитарных поездах, подвергавшихся различным фронтовым бедствиям. Она вернулась невредимой; своих военных наград она по скромности никогда не надевала, и погибла в один миг, в автокатастрофе маршрутного такси в Туле I.VIII.61 г.»[469] Старший брат Юдиной Лев тоже служил военврачом на передовой.

Мысли Юдиной постоянно были с ленинградцами – блокада унесла очень много жизней, в том числе ее знакомых. Она скорбела о семье трагически погибшей Юлии Вейсберг, композитора и второй жены сына Римского-Корсакова Андрея: «Младший сын Андрея Николаевича Римского-Корсакова – Всеволод, или Воля, погиб как одна из первых жертв блокадного голода, когда бурно, мучительно, но быстро погибали именно молодые мужчины высокого роста».[470] Надеясь, что ее сын жив и находится где-то в городе, Вейсберг отправилась на его поиски, но была убита. «…гибель Воли и Юлии Лазаревны для меня тоже – горе», – сокрушалась Юдина в письме к Штейнбергам. «Я их очень любила, и как раз последние годы мы снова так радостно виделись!»[471]

Ей очень хотелось оказаться в Ленинграде, где она наверняка могла быть полезной. «Я <..> хотела везти через Ладожское озеро продовольствие и вообще могла многим помочь, но наткнулась на тупое равнодушие Комитета (по делам искусств) и Союза композиторов».[472] По мнению Юдиной, недостаточно было просто работать музыкантом. Когда появилась возможность отправлять посылки в Ленинград через Ладожское озеро, она немедленно приступила к действию:

«Как-то достали в Союзе композиторов некое грандиозное количество общеизвестного питающего препарата "Гематоген" – вот и тащили мы однажды – один превосходный старый вахтер по имени Петр и я – ящики этого гематогена "на край света", – "своим ходом", где никакого уже не имелось транспорта – на некую пристань, откуда и надлежало гематогену сему приплыть[473] для поддержки умирающих и стоически державшихся добрых людей. Дошел ли он? Дошло ли много другое, посылаемое тут и там? Когда не удавалось помочь многим – помогали немногим, были добрые храбрые летчики, они охотно и просто брали какие-то узелки и кульки, и неисповедимыми путями удавалось нам их разыскать, а им – находить адресатов… если они еще не умерли, не лежали холодными трупами в опустелых, оледенелых и полуразрушенных жилищах…»[474]

Вторя отцу Павлу Флоренскому, Юдина верила в жизненно важную роль личной совести – «Героизм – всегда лишь украшение, а не суть жизни»[475], надо выполнять свой долг со смирением.

И все же