Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

я ничем никому в житейском смысле не была обязана, не шумела о своем быте, напротив, всегда о нем и его тяготах молчала».[434] Студенты не поняли, что поставили ее «…в ужасающее по неловкости и по полной несвойственности мне положение перед рядом лиц».[435]

В конце 1940 года Юдина сломала ногу и большую часть ноября провела в больнице – на этот раз в клинике Московского университета, где ногу прооперировали и наложили гипс. В ответ на телеграмму Яворского с пожеланиями скорейшего возвращения к «расцвету» ее творческой жизни она написала: «Нога моя имеет вид маятника с башенных часов городской ратуши одного из исчезнувших на Западе городов или вид ножки инструментов "Красный Октябрь"[436] и весит столько, сколько я сама. – Затем последуют костыли, так что быстрый "расцвет" не предвидится».[437]

Выписавшись из больницы, Юдина вернулась к концертной работе. 12 февраля 1941 года она исполнила в Ленинградской филармонии Концерт ля мажор Моцарта под управлением Натана Рахлина. Профессор музыковедения Ленинградской консерватории Екатерина Ручевская вспоминала это событие: «Она шла к роялю на костылях – нога была в гипсе, – что нисколько не помешало сильному впечатлению от ее исполнения».[438] Юдина сохранила легкую хромоту на всю жизнь.

В этом сезоне оставался только один концерт, и мысли Юдиной обратились к Шуберту, чьи песни представляли собой идеальное сочетание поэзии и музыки. Ее глубокое знание немецкой поэзии усиливало ее любовь к немецко-австрийской песне. Как и Шостакович, она не верила в пение на незнакомом языке – была опасность, что оно превратится в фонетические упражнения. Следовательно, качественные переводы имели основополагающее значение, обеспечивая легкость понимания и совпадение поэтических и музыкальных акцентов. «…Я многократно поражена была несовершенством текста вокальных произведений, не говоря уже о непосредственно русских текстах, в частности, у Чайковского и Рахманинова (Ратгауз, Апухтин, Галина!..) – признавалась Юдина. – Особенно огорчительными явились переводы романсов и песен Шуберта, Брамса, отчасти и Шумана; почти полностью отсутствовали переводы современной вокальной – замечательной – литературы, немецкой, французской, польской и т. д., отсутствовали и баллады Карла Леве и т. д.».[439] Она решила инициировать проект и заказать переводы песен Шуберта, где бы ни одна музыкальная нота не нуждалась в корректировке. Этому предшествовали недавно выполненные Доливо антологии песен Бетховена с прекрасными переводами Андрея Глоба. Юдина также была знакома с превосходными современными переводами текстов Вильгельма Мюллера из «Зимнего пути» и «Лебединой песни» Шуберта Сергеем Заяицким. Влиятельные персоны – ректор консерватории и директор Института имени Гнесиных – поддержали Юдину в поиске средств для проекта.

Парадоксально, но благодаря цензуре уровень художественного перевода в Советской России был чрезвычайно высок. Поэты, к примеру Ахматова и Мандельштам, не имея возможности публиковать свои собственные произведения, занимались переводами, чтобы заработать деньги. К концу 1930-х годов Пастернак сделал блестящие переводы пьес Шекспира, а позднее «Фауста» Гете. Поэты, возможно, негодовали, что приходится отрывать время от их собственного творчества, однако советские читатели получили замечательные произведения.

Первым переводчиком, к которому обратилась Юдина, был Борис Пастернак. В конце 1940 года МХАТ решил использовать его перевод «Гамлета»; пьесу уже начали репетировать, но, к сожалению, так и не поставили. Пастернак был очень занят репетициями, но заинтересовался идеей Юдиной. В начале февраля он писал: «Дорогая Мария Вениаминовна! У меня был совершенно сумасшедший январь, чем и объясняется моя кажущаяся небрежность. Я с самого начала отозвался согласием на Ваше предложение главным образом потому, что это Вы и это Вам надо! Мне хотелось что-ниб. сделать для Вашего собрания с тою необязательностью, которая лишает готовность этого рода всякого значенья. Так на нее и смотрите. С деловой точки зрения мое обещание равносильно нулю. Считайте меня одним из запасных исполнителей Вашей мысли, а не основным участником. Верьте, в этой роли я никогда не опоздаю».[440]

Работа над антологией Шуберта была прервана началом Великой Отечественной войны. Некоторые из авторов были призваны; другие, как поэт Николай Заболоцкий, томились в ссылке в Сибири. Весной 1941 года Пастернак и Нейгауз предложили привлечь в качестве переводчика Марину Цветаеву, владевшую несколькими языками: свою знаменитую переписку с Рильке она вела на немецком языке. Пастернаку было хорошо известно, в каком бедственном положении находится Цветаева, вернувшись с сыном в Россию из Франции. Ее дочь Ариадна (Аля) и муж Сергей Эфрон прибыли в Москву раньше; они оба были арестованы вскоре после возвращения Цветаевой. Скомпрометированного Эфрона расстреляли в 1941 году. Ариадну приговорили к восьми годам заключения. В отчаянии Цветаева повесилась в августе 1941 года в Елабуге. Ее сын Георгий (Мур) погиб в бою в 1944 году.

Юдина призналась, что в то время очень мало знала о поэзии Цветаевой. В феврале 1940 года они договорились увидеться:

«Итак, иду к Цветаевой с мыслями о Пастернаке, о "Марии Ильиной" в "Спекторском", готовлюсь к встрече… Темноватая мансарда, нескладная лестница к ней; сразу охватывает атмосфера щемящей печали. Взаимно отчужденное приветствие. Вижу пожилую, надломленную, мне непонятную женщину, стараюсь быть почтительной, учтивой, любезной <..> сажусь на кончик стула, показываю Шуберта… "Если уж, – то только Гете", – сурово говорит Цветаева. "О, конечно, это самое прекрасное", – отвечаю я и предлагаю "Песни Миньоны" и "Арфиста" из "Вильгельма Мейстера" – для начала. Она рассеянно соглашается, я спешу уйти… Из какой-то двери выходит ее сын, юноша-красавец… – Мне бы к ногам ее броситься, целовать ей руки, облить их слезами, горючими, горючими, предложить ей взять на себя то или иное бремя… (трудно мне самой понять, почему была я так замкнута и даже как будто равнодушна… Отчасти, может быть, потому, что на моих плечах тогда много лежало человеческих судеб, – старые, малые, больные, сорванные войною со своих гнезд, всех прокормить, всех достичь, обо всех подумать… <..> Но – как известно – "самооправдание – плохой советчик" – и оправдываться ни к чему: то был грех недостатка любви».[441]

Юдина вновь пришла к Цветаевой, чтобы просмотреть выполненные переводы. Они оказались непригодными, так как слова не соотносились с музыкой Шуберта. «Она наотрез отказалась от всей работы в целом. Я почтительно простилась и ушла, как побитая собака… Потом мы все узнали, что случилось…»[442] Много лет спустя Юдина написала Пьеру Сувчинскому: «Это – не "моя" поэзия, хоть и безмерно талантливая, новаторская и поэтесса достойна величайшего уважения и сочувствия. Но все идет в fff, и весь мир перед нею виноват (еще до ее страшной судьбы), мне все это чужое… (Мандельштам) вот этот поэт "мой" поэт».[443]

Для заветного шубертовского проекта