Хозяин Волшебной Лавки. Том 2 - Юрий Розин

того, если я все правильно понимаю, график мощности после пересчета в какой-то момент перескочит критический рубеж и устремится вверх с постоянным ускорением. Чем дольше этот артефакт будет оставаться в его теле, тем выше шанс потери контроля. И стресс процесс только ускорит.]

Я свернул бумаги и убрал в карман. Пятнадцатилетний мальчик, работая в одиночку, из украденных материалов, без учителя и без теоретической базы, создал артефакт, который профессиональная мастерская разрабатывала бы годы, вживил его себе в грудь, но допустил одну ошибку в одном знаке, и эта ошибка его убивала.

— Его нужно найти, — сказал я. — Немедленно. Лад, ты закончила тренировку мотылька?

[Не до конца, но, думаю, с таким свежим следом его хватит.]

— Хорошо. Ася. Бежим.

Вернувшись в квартиру Федотовых вместе с Семой после того, как мы забрали мотылька из лавки, я протянул к сидящему на моем плече полупрозрачному механическому насекомому оставленный Ильей инструмент, который он должен был постоянно использовать при работе, и скомандовал:

— Ищи!

Мотылек расправил крылья, оторвался от плеча и завис в воздухе. Повернулся, качнулся, сделал круг, потом рванул в окно. Мы выскочили на улицу, едва не потеряв его из виду, и побежали следом.

Мотылек летел быстро, розовый огонек мелькал впереди, то поднимаясь, то опускаясь. Через два квартала он резко свернул влево, в переулок, пролетел его, повернул направо, потом снова налево и остановился у дверей лавки с магическими принадлежностями, витрины которой светились изнутри голубоватым светом. Это был ложный след: мотылек нашел мощный источник маны, не связанный с Ильей.

Я протянул руку, и мотылек сел на ладонь. Крылья дрожали, жемчужина мерцала неровно: он потратил много энергии. Я снова поднес инструмент и повторил:

— Ищи.

Мотылек взлетел снова, на этот раз медленнее, покружил на месте и полетел в другую сторону, к реке. Летел ниже, почти касаясь крыльями мостовой, и я понял, что теперь он идет по следу, оставленному на земле, а не по фону маны в воздухе.

Мы шли за ним десять минут. Мотылек вел уверенно, не метался. Свернул на боковую улицу, потом в проулок между домами. Впереди был тупик: глухая стена, мусорные ящики, запах сырости.

Мотылек опустился на карниз и сложил крылья; жемчужина погасла, заряд кончился на самой последней секунде, словно мотылек выложился целиком, чтобы довести нас до цели.

В тупике, на земле, прислонившись спиной к стене, сидел Илья.

Парню было плохо, и это было видно с первого взгляда. Лицо бледное, с нездоровым желтым оттенком, волосы слиплись от пота, глаза мутные. Рубашка была расстегнута, и на груди, под кожей, я увидел тусклый зеленоватый свет.

Его трясло мелкой частой дрожью, от которой стучали зубы. Лето, вечер теплый, и хорошо, что теплый, потому что в таком состоянии зимой он замерз бы быстро.

— Илья, ты как? — я присел перед ним.

— Простите, — сказал он, видимо, узнав по голосу. Голос был слабый, сиплый. — Простите. Вы приходили. Я вас прогнал. Простите.

Он тихо заплакал, слезы текли по щекам. Он не вытирал их, потому что не было сил поднять руку. Подбородок дрожал, и весь он, еще вчера стоявший за запертой дверью, гордый, злой и уверенный, что все контролирует, теперь сидел на грязном асфальте в тупике переулка и плакал, и ничего, кроме правды, в нем не осталось.

— Мне нужна помощь. Пожалуйста, — пробормотал он.

Я снял пиджак и накрыл его.

— Сема, бери его. В лавку, срочно. Никакие врачи с этим не справятся.

Мы донесли его и уложили Илью прямо на пол в торговом зале: других подходящих поверхностей просто не было. Сема принес подушку, подложил Илье под голову, потом отошел к стене и встал там, готовый помочь в любую секунду, но не мешая.

Илья лежал на спине, дыша часто и неглубоко. Свет под кожей на груди начал пульсировать, и зеленоватое мерцание было теперь отчетливо видно без всякого монокля.

— Я хотел усилить свой потенциал, — говорил он дрожащим голосом, уже не совсем понятно, к кому обращаясь. — Он почти нулевой, понимаете? Я все чувствую, все понимаю, но ничего не могу сделать. Это настоящая пытка — видеть и не иметь возможности коснуться! Я сделал артефакт, он должен был усилить поток, довести хотя бы до второго ранга. Первые дни все работало. Я не знаю, почему все пошло не так.

— Знаю, — сказал я. — Я видел твои записи. Ошибка в формуле. Артефакт перегружен.

Илья закрыл глаза, ничего не сказал. По щеке скатилась еще одна слеза. Сейчас, должно быть, ему было дико страшно.

Ася притащила из угла анатомическую линзу — артефакт, позволяющий видеть сквозь кожу и ткани, представляющий из себя большое, размером с тарелку, стекло, на нескольких штифтах, соединенных шарнирами. Я купил его еще на аукционе Дивалина, и его с тех пор никто так и не приобрел, что оказалось очень кстати.

Я установил линзу между собой и грудью Ильи, после чего активировал монокль и, с усилением Лавки, картина открылась целиком. Я видел все: пластину в грудной клетке, двадцать на пятнадцать сантиметров, тонкую, гибкую, расположенную вертикально, будто слегка прилипшую к внешней стороне ребер. Все кровеносные сосуды, мышцы и связки поразительным образом остались нетронутыми, и либо огибали пластину, либо цеплялись прямо к ней там, где должны были цепляться за ребра.

Также я видел десятки контуров на поверхности пластины, и большинство из них шли вразнобой, перегруженные, раскаленные, хаотично перебрасывающие ману из канала в канал. Артефакт раскручивался, набирая мощность, и с каждым циклом нестабильность росла.

[Ему осталось несколько часов, может меньше. Раскрутка ускоряется.]

— Ася, ты можешь замедлить раскрутку?

Ася подошла, положила обе ладони Илье на грудь и закрыла глаза. Я увидел через монокль, как от ее рук потянулись темные, плотные нити колдовской энергии, обвивая контуры артефакта, замедляя вращение маны.

— Могу, — кивнула она, проведя тест. — Но не бесконечно: час или полтора вам выиграю.

То есть у меня есть всего часа три-четыре, и за это время нужно сделать невозможное.

Извлечь пластину через резонанс, также, как Илья ее вживлял, было нельзя: при нестабильном артефакте попытка настроить частоту на ткани тела могла вызвать выброс маны внутри грудной клетки. Единственный путь, который оставался, был работать прямо внутри, не вынимая артефакт, стабилизируя контуры один за другим.

Я сбегал наверх, в кабинет, за набором Миши Вяземского, разложил инструменты. Руки не дрожали: пальцы помнили ремонт мотылька, помнили шестьдесят лет работы часовщиком. Но мотылек и часы были лишь металлом и кварцем, а здесь между инструментом и артефактом была живая ткань,