Фаворит. История легенды - Лаура Хилленбранд

Мир ожидал его. Зимой 1937 года шел седьмой год самого катастрофического десятилетия в истории США. В результате краха экономики многие миллионы лишились работы, сбережений, крова. Ранее народу придавала сил истинно американская уверенность, что успех ждет каждого, кто готов для него работать, а теперь нация лишилась своих иллюзий перед лицом, казалось, непреодолимой нищеты. Отчаяние, фатализм и страх охватили даже самых жизнелюбивых.

Под влиянием повсеместной разрухи возникали новые социальные явления. Первой развилась целая индустрия эскапизма. Американцы страстно желали забыться в чем угодно, что приносило положительные эмоции. Каждую неделю восемьдесят пять миллионов человек по всей стране стекались в кинотеатры, чтобы за двадцать пять центов смотреть нескончаемую череду веселых мюзиклов и эксцентрических комедий. На радио бешеным успехом пользовалась мыльная опера «Семья одного человека»[91] с ее приукрашенной реальностью, а также вселяющие надежду истории Одинокого рейнджера[92], где добро побеждало зло. Обездоленных американцев влекло к героям Горацио Элджера[93] – простакам из низов, которым удавалось вырваться из безвестности и обреченности. Таких героев искали в зрелищных видах спорта, которые в те годы переживали настоящий взрыв популярности. А с повторной легализацией ставок ни один спорт не привлекал столько зрителей, как скачки чистокровных верховых.

Спрос подстегнул технический прогресс, предоставивший публике невиданный ранее доступ к своим героям. Люди, привыкшие читать относительно сухие пересказы событий, теперь завороженно смотрели живые кадры новостной хроники, которую показывали в новой системе «Мувитон»[94]. Любители спорта, выросшие на новостных иллюстрациях и смазанных фото в газетах, теперь наслаждались впечатляющими кадрами, снятыми на улучшенные фотокамеры, умеющие захватывать движение. Теперь эти кадры стремительно выходили в печати благодаря фототелеграфу, который стали применять в журнале «Лайф» в том месяце, когда началось сотрудничество Полларда, Говарда и Смита.

Однако наибольшую роль играло радио. В 1920-х цена радиоприемника была заоблачной – 120 долларов и больше, а приобретали вы коробку с разрозненными деталями. В сельской местности, где не было электричества, приемники работали на дорогих батареях, которые быстро садились. Но в 30-х появились собранные на заводах консольные, настольные и автомобильные радиоприемники, доступные всего за пять долларов. А когда президент Рузвельт в 1936 году создал Администрацию электрификации сельских районов, электричество пришло к четверти населения США, живущей за пределами городов. Радио обычно становилось вторым электроприбором, который приобретали семьи фермеров, – после электрического утюга. В 1935 году, когда Сухарик начал участвовать в забегах, радио уже имели две трети семей в стране, а когда он достиг пика своей карьеры, это число возросло до девяноста процентов, плюс еще восемь миллионов приемников в автомобилях. Радио позволяло практически всем американцам узнавать важные новости одновременно, да еще и в развлекательной форме, и создало в США гигантскую общую культуру – быть может, первую в мире по-настоящему массовую культуру. Скачки, с их неизменным драматизмом, идеально подходили для комментирования и стали неотъемлемой частью радиоэфира. Они стремительно становились самым популярным спортом в стране, и гандикап «Санта-Анита», где за баснословную сумму соревновались спортсмены мирового класса, стал одним из главных радиособытий года.

В феврале 1937-го все эти социальные и технологические нововведения сошлись воедино. Занималась заря эпохи «селебрити», фабрика звезд стояла наготове. Все, чего не хватало, – это самой звезды.

В тот уникальный момент Сухарик, эта Золушка в мире лошадей, пронесся через финишную линию «Санта-Анита гандикап». Что-то щелкнуло: вот он!

Немедленно все вокруг заполонили репортеры, Смит только успевал отмахиваться от них. Они караулили у конюшни, упрашивая Смита вывести коня для фотосессии или даже позволить им сесть верхом, будто на пони в парке развлечений. Шумными толпами они стояли у бортика во время утренних тренировок, щелкая камерами и жужжа Смиту на ухо. Говардов фотографировали, куда бы они ни пошли: у окошка приема ставок, за ужином, когда они приезжали и уезжали на своем «бьюике». Какая-то газета напечатала огромное фото, как Марсела сморкается. Вскоре Смит, Поллард и Говарды на собственном опыте испытали это странное притяжение звезды – казалось, под копытами Сухарика проваливалась земля, утягивая за собой мир и всех вокруг.

Самым странным во всем этом внимании было то, что многие спортивные журналисты, писавшие о Сухарике, почти ничего не знали ни о лошадях, ни о скачках. Скачки с тотализатором пришли в Калифорнию и другие штаты совсем недавно, поэтому уважаемых авторов, освещающих этот вид спорта, было очень мало. Большинство статей публиковали абсолютные новички на подработке, специализирующиеся в других областях. Популярность Сухарика была так велика, что о нем писали репортеры из изданий, не имеющих к спорту никакого отношения. Многие журналисты понятия не имели, как тренируют скаковых лошадей, а некоторые были настолько некомпетентны, что прибегали к вымыслам, выдумывая небылицы или беря цитаты из воздуха. Один автор написал, что перед каждым забегом Том Смит дает Сухарику выпить две кварты[95] пива, и, если конь не получал свой напиток, он «ржал и топал, выражая свое неудовольствие». Что еще хуже, не обошлось без теорий заговора. Скачки лишь недавно пережили эпоху мошенничества, и, хотя нечестные приемы теперь встречались крайне редко, журналисты были склонны относиться к конникам с подозрением, верили слухам о нарушениях и изначально проявляли недоверие.

Теперь прибавьте к нахальным, преимущественно невежественным и зачастую подозрительным репортерам очень скрытного тренера, и вы получите взрывоопасную смесь. Смит смотрел на журналистов как на паразитов. Чтобы спутать им все карты, он стал чинить препятствия и в этом достиг настоящего мастерства. Первой линией обороны стала его угрюмая лаконичность. Однажды его попросили описать Сухарика поподробней: «Он конь», – ответил Смит и зашагал прочь. Часто он молча уходил, когда журналист еще не закончил свой вопрос, а порой вместо ответа невозмутимо смотрел на вопрошающего по три минуты, ничего не говоря. «Том Смит уж точно не собеседник на длинные дистанции, – сокрушался один репортер, – для него десять слов подряд были бы рекордным результатом». Кто-то из конников вспоминал: «Разговаривать со Смитом было все равно что разговаривать со столбом». Сонни Гринберг, ставший его агентом, сравнивал его с мумией. Кто был поумнее, научились помалкивать и позволяли Смиту самому завязать разговор, что он иногда делал. Дураки пытались расколоть его и лишь ломали зубы.

Смит также делал все возможное, чтобы сохранить тренировки Сухарика в тайне. Ради репортеров он выводил коня на дорожку в утренние часы, когда собиралась толпа, но лишь для расслабленной тренировки или пробежки. После обеда, когда журналисты следили за скачками, он тайком выводил Сухарика для настоящей работы на тренировочную дорожку или вообще на другой ипподром. Если случалось, что кто-то оказывался неподалеку, Смит изо всех сил старался