Наталья Фонвизина – любить, прощать и жить ради других - Юрий Николаевич Лубченков

и издает 45 томов «Полного собрания законов Российской Империи», в которое вошло все законодательство, начиная с «Соборного уложения» 1649 года и до 1825 года общим количеством более 30 тысяч актов. Затем были из этого полного собрания собраны сохранившие свое действие законы и постановления и в 1833 году изданы под названием «Свод законов Российской Империи», в котором документы были расположены по тематико-хронологическому принципу. В кратчайший срок была проведена колоссальная работа по сбору и систематизации законодательных актов. Каждый российский подданный отныне мог ознакомиться со своими правами и обязанностями и обращаться к вышестоящим властям при их нарушении или неправильной интерпретации.

Император Николай I стремился к тому, чтобы соотечественники его были сознательными и законопослушными подданными, действовали более по разуму, а не по привычке. При этом в своей практической деятельности государь император опирался на веками сложившуюся и укреплявшуюся традицию самодержавия. В то время, казалось, единственно возможную для России как ныне, так и во веки веков.

Ведь еще в конце XVI века дипломат по должности и иезуит по духу Антонио Поссевино, прибывший ко двору Ивана Грозного, отмечал: «По отношению к своему государю угождение и почтение удивительны до такой степени, что создается впечатление, что некоторые его мнения считаются чуть ли не божественными: они (т.е. русские.– Авт.) убеждают себя, что он все знает, все может, все в его власти. У них часто употребляется выражение: „Бог и великий государь все ведает“. Когда они желают кому-нибудь добра или что-нибудь настойчиво доказывают, говорят так: „Да будет счастлив наш великий государь!..“ Ради своего царя они не отказываются ни от какой опасности и по его приказу быстро отправляются туда, откуда, они знают, никогда уже более не вернутся. Они заявляют, что все является собственностью их государя, своим домашним имуществом и детьми они владеют по милости великого князя… Верность и покорность этого народа делают более понятной жестокость их царей, которые вдруг приказывают убивать самых знатных людей и самого почтенного возраста или наказывать их палками как рабов. Простершись на земле, они не поднимаются до тех пор, пока наблюдающее лицо не положит конец наказанию. Они настолько привязаны к князю, что не испытывают к нему никакой неприязни и не бранят за глаза; напротив, когда представляется случай, прославляют милосердие князя, пространно хваля его».

Император Николай I. Художник Н.Е. Сверчков

Дипломат не оригинален в этом своем взгляде на Россию. И до, и после него и другие зарубежные гости, попадавшие в Россию, обращали на это изумленное свое внимание. Поражался данному отношению народа к власти и герой А.К. Толстого – Поток-богатырь, богатырь киевского князя Владимира Красное Солнышко, волею поэта попавший из Древней Руси в Русь Московскую, может быть даже времен посещения ее А. Поссевино:

И на улице, сколько там было толпыВоеводы, бояре, монахи, попы,Мужики, старики и старухи —Все пред ним повалились на брюхи.

А.К. Толстой точно подметил, что данные отношения для Древней Руси (может быть, исключая отдельные малые крепости на границе державы) нехарактерны, для Московской же – норма.

Поссевино первым из иностранцев ищет объяснение этому не в загадочных тайниках русской души, которую, по мнению некоторых, хлебом не корми, а только дай полизать хозяйский сапог, а в другом, более обыденном: «Могло бы показаться, что этот народ скорее рожден для рабства, чем сделался таким, если бы большая часть их не познала порабощения и не знала, что их дети и все, что они имеют, будет убито и уничтожено, если они перебегут куда-нибудь».

Века и века давления извне, когда внутренние разброды и шатание наказывались тут же и очень жестоко (вспомним хотя бы «Слово о полку Игореве»…), выработали у народа осознание необходимости подчинения князю и отдание ему своих прав и вольностей взамен на защиту и военное руководство в случае необходимости. Психология этих державно-монархических настроений сохранилась в обществе вплоть до двадцатого века, и будет надломлена для части общества лишь Кровавым воскресеньем.

Многочисленные российские самозванцы (включая и Емельяна Пугачева) – наглядное подтверждение данной мысли. Власть использовала эту идею, чем дальше, тем больше не подкрепляемую необходимостью. Необходимостью самой жизни, переросшей период непосредственной опасности, период детства державного организма.

Объяснение успехов реформаторства Петра I и в этом тоже. Россияне – да и то не все, а лишь верхи, наиболее приближенные к власти, т. е. немногие – под дубинкой Петра сбрившие бороды (или купившие жетоны на право ее ношения) и вырядившиеся в кургузое иностранное платье, являвшее достаточный антагонизм с русскими морозами, в своем понимании соразмерности мироустройства ничуть не изменились. Восемнадцатый век (а точнее – вторая его половина) привнес в русскую жизнь нововведения. Не особый, новый взгляд на мир, но самовар (раньше чай пили из больших медных чайников), подсолнухи и картофель. С годами это все станет своим, привычно повседневным и даже вроде бы исконным. (Особенно, когда забудутся картофельные бунты.) Плоды просвещения.

Сейчас эти же плоды призваны были немного осовременить ситуацию, оставив в неприкосновенности ее сущностное ядро, ее сердцевину, ту основу и тот стержень, вокруг которого веками вращался целый мир, именуемый образованными иностранцами сначала землей гипербореев, потом, с изумлением, Русью, а с ходом веков – уже с некоторым опасением Россией. Опасение было выдумано, но прижилось, став непременным атрибутом многих эпох большой политики.

Глава 3

Терра инкогнита

Приговоренные к сибирской каторге декабристы в глазах общества и света, к которому они в основном и принадлежали, как бы уходили за грань реальности, пропадая из привычного дворянского мира-мирка, а значит – как бы из жизни. Слухи из Сибири доносились достаточно странные, и в глазах многих это была страна одной большой каторги, а в глазах малой части – почти потусторонний мир. Лишь малое количество владело реальной картиной действительности, но они, как правило, не принадлежали к паркетным шаркунам и таким же фрондерам.

Земли, известные еще новгородцам былинных времен Александра Невского и Марфы Посадницы, доходившим до их границ в период рассвета своей республики, упоминаются как Сибирь персидскими авторами еще с XIII века; в 1240 году в «Сокровенном сказании монголов», в эпизоде 1206 года, когда старший сын Чингисхана Джучи завоевывает лесные племена к югу от Сибири; в тексте секретаря египетского султана и ученого-энциклопедиста Аль-Омари ад-Димашки в первой половине XIV века; в карте Франциска и Доминика Пиццигани, картографов из Венеции от 1367 года и в Каталонском атласе 1375 года, созданном под заказ для короля Хуана I Охотника, короля Арагона и Валенсии, Сардинии и Корсики марокканским иудейским картографом Авраамом (Элиша) Крескесом и его сыном Иехудой (в крещении – Яффудой). Русские летописи следующего, XV века называют «Сибирской землей» район в низовьях Тобола и земли в