Кровь зимы - Екатерина Насута

то и юность, чтобы ставить под сомнения известные истины… — вздох. И снова пальцы, сцепленные уже над столом. Кожа старика темна, покрыта морщинами, а синие узоры татуировок почти стерлись.

Сколько ему лет?

Больше, чем Крысу… кажется, больше, чем всем, кого Кая знала. Хотя и знала она не так, чтобы многих. И в целом-то в Трущобах долгожителей не бывает.

— Присаживайся. Вон, возьми себе стул. Будем думать, что делать дальше… непростая задача. Из храма я мог бы забрать её своей волей, словом, никому ничего не объясняя… а теперь вот не выйдет.

— Вы не злитесь?

— А смысл? И если подумать, то пророчества произносятся как раз для того, чтобы быть исполненными. И ты, и эта девочка — не более, чем песчинки в руках судьбы, пусть и звучит это донельзя пафосно. Не в силах человеческих изменить грядущее.

— Но?

— Но в силах подготовиться к тому, что будет.

— К гибели мира?

— И к ней в том числе… Ведь если слово было сказано, то слово будет исполнено. Но только глупцы понимают пророчества буквально. Что есть гибель мира? Да сядь куда-нибудь. Вымахала оглобля… — старик махнул рукой, и волхв послушно отступил к стене, чтобы устроиться прямо на полу. Ну да, те резные стульчики, что стояли у этой стены на вес доспеха не рассчитаны.

— Ну… мир погибнет, — сказал Белогор несколько растерянно. — Если сказано, что погибнет. То умрет. Разве не так? Разрушится. Перестанет существовать?

Старик склонил голову, и в глазах его почудилась насмешка.

— И как к этому можно подготовиться? К смерти мира? Если он погибнет, то и мы все… вообще все! — волхв поднялся, но что-то заскрипела. — Тьма и бездна! Опять заедает! Извините, наставник.

— Белогор, порой мне снова хочется взяться за розги и хорошенько тебя выпороть.

— Вы меня никогда не пороли.

— А зря. Глядишь, думать начал бы. Три дня тому ты подал докладную своему батюшке.

— Я…

— Не лги. И не делай вид, что это случайно. Ты уже не отрок, пора бы отвечать за свои деяния, не прикрывая их красивыми словами о долге и обязательствах. Я читал. Весьма… толково, я бы сказал. И да, когда твой отец спросил, что я думаю, я ответил, что ты прав. Во всём прав, кроме того, что информации у тебя маловато. И потому проблему ты недооцениваешь. За последние две сотни лет мы наблюдаем снижение численности людей в Бастионах…

— Не только там, — Белогор поднял голову.

— Поясни.

— Дома, наставник. Когда-то людей было столько, что они не боялись селиться у самой стены. А теперь эти дома пустуют. Хорошие. Крепкие. И никому не нужные. В Трущобах больше не ютятся, как это было описано в старых книгах, когда несколько семей забивают одну конуру. Нет, там теперь просторно. И безлюдно. Так что просто снижение численности. Во всём городе.

Жрец не ответил сразу.

Задумался, коснулся подбородка.

— Реже рождаются дети, — продолжил Белогор, и теперь говорил зло и с силой. — А если речь идет о высоких родах, то дети с благословенной кровью. Сословием ниже — просто здоровые, способные пережить первую Зиму. И даже сила источника не способна исцелить многие болезни. Вы это знаете.

— Куда удивительней, что и ты это знаешь.

— Я…

— Матушка твоя подсобила, — жрец кивнул. — Может, и не нарочно. Не кривись, тут нет секрета. И не обязана она молчать. И без того довольно тех, кто молчит. И да, вы оба правы. Есть и такая беда. Род человеческий слабеет. И вот теперь, Белогор, ответь. Разве этот мир уже не гибнет?

— Не знаю.

— Знаешь. Просто тебе страшно. Как многим. Мир болен. И болезнь эта давно поселилась в его теле. Она точит его год за годом, век за веком… и убьет. Рано или поздно. И вот эта гибель мира, как мне чудится, будет конечной. Невозвратной.

— Я не понимаю, наставник. Простите, но не понимаю.

— Я и сам, признаться, не до конца… в последнее время тяжкие сны вижу, — старик положил руку на сердце. — В них зима. И холод. И серые пустоши, мертвые пустоши, настолько мертвые, что и карачуновым тварям на них места нету. Неоткуда им взяться-то, тварям, если люди исчезли… сердце давит.

— А целительницы…

— Врут, что в порядке.

— Врут…

— Тише, мальчик мой. Тише… все врут. И у всех на то свои резоны. Так что не удивляйся, если однажды скажут, что жизненный путь мой прервался.

Кая тронула прозрачную стену. И гончая тотчас вскочила.

— И когда это случится, ты поверишь.

— Я не…

— Нет, Белогор. Ты сделаешь вид, что веришь. И будешь горевать. И не станешь задавать ненужных вопросов… опасных вопросов…

Будет.

Ещё как будет. Уж больно выражение упрямое. И огонь в глазах разгорается, становится ярким-ярким. Это тоже знак.

Жрец тоже видит.

Вздыхает.

— Ты не обо мне думай. Мой путь уже предопределен…