Бог, человек и зло - Ян Красицкий

в одном всеобщем, вселенском “Богочеловеческом организме”, и поэтому вся природа, как говорит Апостол, “с надеждою ожидает откровения Сынов Божиих”; “ибо тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы сынов Божьих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне”[471] [“и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего. Ибо мы спасены в надежде” (см.: Рим: 8,19–24)].

Хотя Церковь еще не является полностью обоженным Телом Христовым, но она станет в будущем Его Телом в состоянии “страдания”, так что все человечество соединится с Богом. Откровение и “слава сынов Божиих” которых с надеждой ожидает все творение (“вся тварь”), явится полным осуществлением свободной Богочеловеческой взаимосвязи во всех сферах жизни и деятельности Богочеловечества; иначе говоря, все эти сферы должны вступить в Богочеловеческое единство, должны войти в состав “свободной теократии” в которой Вселенская Церковь “достигнет полной меры возраста Христова”[472].

6. Богочеловеческий поступок и зло

И Воскресение Христа, и его Воплощение как исторические “факты” указывают на то, что победа над злом была одержана не моральным “учением”, не теорией, а реальным Богочеловеческим подвигом. И так же как в прошлом решающий шаг на пути окончательного преодоления зла был сделан не умозрительными спекулятивными системами дохристианских религий и не философскими системами (например, Платона), так и ныне, после Воскресения Христа, реальная победа над злом достигается не “делами набожности” а действенным преображением всей видимой и невидимой действительности. К такой позиции по отношению к злу в мире призывает Христос каждого человека, и не только того, кто называет его своим “Господом” (сравни: Евангелие от Матфея, 25, 35–36). Призывы Христа, по мысли Соловьева, обращены не только к христианам, но также к тем, кто даже не знает Имени Истинного Бога, ко всем “людям доброй воли” и не основаны на выборе той или иной принадлежности: национальной, социальной, политической.

Этот свой взгляд философ выразил в докладе Об упадке средневекового миросозерцания (19 октября 1891 года) на заседании Московского Психологического Общества[473]."… Христос, – говорил докладчик, – приходил в мир не для того, конечно, чтобы обогатить мирскую жизнь несколькими новыми церемониями, а для того, чтобы спасти мир”, и он спас мир не частично, не на какой-либо его периферии, а “в принципе, в корне, в центре” то есть избавил мир от зла, в котором этот мир “лежал” вплоть до Его смерти и Воскресения. Это избавление, однако, – ив этом заключается воззвание основателя “религии Богочеловечества” – Он может распространить на весь круг мирской жизни, но “это Он может сделать уже не один, а лишь вместе с самим человечеством, ибо насильно и без своего ведома и согласия никто действительно спасен быть не может”[474]. Поэтому-то, говорил философ, равнодушное к злу в мире и в истории, пассивное, созерцательное, сведенное почти исключительно к “церемониалу”, византийское, “средневековое миросозерцание” современного православия, кажется, в той же мере теряет из виду сущность Воплощения, как и протестантизм, сосредоточенный исключительно на учении Христа, о чем мы говорили раньше. Призвание к активной, действенной позиции в отношении к злу – существенное свойство христианства, придающее ему исключительный характер, особенно на фоне пассивных, созерцательных религий Востока, в частности буддизма. Христианство не только дает своим приверженцам – верующим определенные преимущества, но, являясь религией д е й с т в и я, религией Богочеловеческой, теандрической, ставит перед ними определенные исторические задачи и наделяет их обязанностями, от которых никто из них не может уклониться, если они хотят быть настоящими, а не только номинальными, sc. “византийскими” “средневековыми” христианами (доклад Об упадке средневекового миросозерцания).

“Существенное и коренное отличие нашей религии от других восточных, в особенности от мусульманской, состоит в том, что христианство, как религия богочеловеческая, предполагает действие Божие, но вместе с тем требует и действия человеческого. С этой стороны осуществление самого Царства Божьего зависит не только от Бога, но и от нас, ибо ясно, что духовное перерождение человечества не может произойти помимо самого человечества; не может быть только внешним фактом; оно есть дело, на нас возложенное, задача, которую мы должны разрешить”[475].

Тот факт, что христианство является “исторической религией”, совершенно не означает погружения в историю без остатка: эта религия открывает историческую личность Христа, в которой – здесь и сейчас – произошло Воплощение. “Бог, – писал философ в Духовных основах жизни, – не имеет для нас действительности помимо Богочеловека Христа; но и Христос не может быть для нас действительным, если Он останется только историческим воспоминанием”[476]. Следовательно, если мы по-настоящему хотим понять Воплощение Христа и войти таким образом в “центр истории”[477], мы сами не должны, говорит философ, оставаться вне истории. Если мы хотим занять правильную позицию по отношению к злу в мире, “Христос должен открываться нам не в прошедшем только, но и в настоящем”[478].

Эта позиция свидетельствует о том, что истина Богочеловечества является не только центральной истиной христианской теологии, но вместе с тем воззванием, призывом к активному, действенному сотрудничеству с Богом каждого человека, призывом “к богодействию […] в деле избавления и освобождения мира от зла, в котором до той поры “лежал весь мир”[479] (сравни: Ин 5,19). Богочеловек, Бог, который “пришел в тел е”[480], “принявши облик раба (слуги)” этот Бог “вошел в земной поток истории” и своим п о д в и г о м (“Условие воскресения есть подвиг “)[481] положил начало делу, в силу которого уже ни один человек не может оставаться вне Его. Драма человеческая стала Богочеловеческой драмой.

7. Исторической и универсальный смысл “Богочеловеческой религии” и зло

Размышления Соловьева над истиной о богочеловечестве приводят к выводу, что эту истину нельзя свести к “отвлеченной догме”[482]. Эта идея не является заложницей восточного христианства, она не ограничена рамками “философии под сенью православия” (по выражению Виктории Кшемень). С одной стороны, она составляет наследие христианского мира, с другой – ее “семена” рассеяны далеко за границами исторического христианства, настолько далеко, что их можно встретить даже у “атеистических” мыслителей (например, у Конта[483]). Что же касается ее “герменевтического значения”[484], то оно, как пишет современный теолог, настолько объемно, что эта истина остается неисчерпаемым источником самосознания и “самопознания” своих возможностей человеком, осознания его отношений с