Бог, человек и зло - Ян Красицкий

Истина о Богочеловечестве настолько необычна, что ее тайна дразнит и терзает западное сознание даже и “после смерти Бога”[505], в теологии “смерти Бога”[506], в ее богоборческих течениях, у Ф. Ницше и у Ж.-П. Сартра (Сартр сказал, что “Бог умер, но человек не стал атеистом”). Концентрация внимания на этой истине, то состояние, когда мысль буквально “замыкалась” на ней, и вместе с тем недостаточное ее понимание были, как полагал не только Соловьев, но и такие мыслители и православные теологи, как С. Булгаков, Н. Бердяев или Оливье Клеман (ученик Бердяева), источником всех духовных болезней и недостатков западной цивилизации. Эту опасность на Западе одним из первых увидел и оценил Ф. Баадер, указав на неопровержимое “герменевтическое” правило, объясняющее глубинную суть этой ситуации: “Человек, – писал он, – хочет быть Богом без Бога, но Бог не хотел бы быть Богом без человека”.

По мнению Бердяева – прекрасного знатока наследия Баадера (философа, который, в свою очередь, первым воспринял учение мистика из 1ерлица), – тот факт, что на Западе, особенно в немецкой мысли, не выдержано равновесие “божественного и человеческого” начал, был причиной той “диалектики гуманизма”[507], которая имеет свои истоки в эпохе Возрождения и доходит до “антигуманизма” и до разрушения самой идеи человека, что нашло яркое выражение у Ницше и Маркса. На очередных витках – этапах этой диалектики – Бог “поглощал” человека (Лютер) или человек “поглощал” Бога (Гегель, Штирнер, Фейербах)[508]: мышление “за границами основы Богочеловечества”[509] стало, по мысли Бердяева, причиной настоящей трагедии Запада. Не признавая “великой правды Халкидона” (С. Булгаков), Запад потерял со временем живой контакт с “глубинными корнями” этой истины. На Западе, писал ученик Бердяева Оливье Клеман, Христос оказался “второй раз распятым”[510].

Соловьев прекрасно отдавал себе отчет в глубинных причинах этой трагедии, потому неустанно подчеркивал “воплощенный” характер христианской мистики по сравнению как с восточной[511], так и с западной мистикой. Поэтому в мистике Запада он обращался (и опирался в своих концепциях) не к немецкой монистической мистике и философии, единая линия которой идет от Экхарта до Гегеля, а к “конкретной” Богочеловеческой теософии Я. Бёме, а также к Богочеловеческой теософии Ф. фон Баадера, на что обратил внимание Н. Бердяев. “В XIX веке, – пишет он, – Франц фон Баадер и Владимир Соловьев были преисполнены антропологическим и конкретным духом мистики Каббалы и Якоба Бёме, а не абстрактным, бестелесным духом негативной (отрицательной) мистики Индии, Платона и Мастера Экхарта, то есть чисто «арийским» духом. Этот арийско-немецкий дух проявляется в «чистой» монотеистической религии духа Гартмана и Древса, согласно которой “я” не существует”[512].

Соловьеву принадлежит большая заслуга в том, что, как пишет С. Франк, два “враждебных друг другу начала – божественное и человеческое, – разделенные веками, нашли свой синтез в Богочеловечестве[513]. Соловьев сделал это прежде всего для того, чтобы человек в его борьбе со злом не оставался один на один с собой. Бог “религии Богочеловечества”, хотя и выступает под разными именами в разных культурах и исторических традициях, остается для автора Чтений о Богочеловечестве единым. Это тот Бог, который “с нами”, Иммануэль, и только в Нем, в Воплощенном Боге, как писал Соловьев в своем стихотворении Имману-Эль, зло “бессильно”, а человек “вечен”[514].

Раздел II

Дороги и бездорожье теократии

1. Богочеловечество, теократия и зло

Богочеловечество в учении Соловьева – это настоящий, Богочеловеческий, теандрический “ответ” на вопрос о зле, царящем в мире. Этот ответ приобретает для философа, по мере развития его взглядов, не только экзистенциально-нравственное измерение, но и измерение “вселенское” – в том значении, какое придавал этому слову философ, – общественное, политическое, церковное. Выражением этих взглядов стал в 80-х годах XIX века соловьевский проект “вселенской теократии” (Г. Пшебинда)[515]. Теократия – это как бы “материализованный”, “земной” “посюсторонний” (А. Балицкий), осуществленный hic et nunc, реализованный во времени и в истории идеал Богочеловечества. В теократическом проекте Соловьева идейный постулат обретает характер политического императива, его реализация представляется как воплощенный в жизнь идеал “христианской политики”[516].

По сравнению с метафизикой Падения зло рассматривается здесь hic et nunc, выявляется в видимых структурах мира, выглядит как бы “сведенным с неба на землю”, имеющим свое конкретное и ясно читаемое измерение. Его проявлением был восходящий, как минимум, ко временам Декарта триумф “отвлеченных начал”[517] над “живыми” “всеобщими” началами, “абстрактный дуализм” божественного и человеческого, который вел к разделению мира и Церкви, а затем к расколу Церкви на Западную и Восточную, что становилось главным препятствием на пути осуществления “христианской политики”. “Модернизирующая” мысль философа была целенаправленно обращена на то, чтобы в качестве наиболее ощутимого зла выявить и кризис “духовных основ жизни” христианского Запада и Востока, и неучастие Церкви в решении острейших общественных и политических проблем современного мира. Этому многоликому злу должна была противостоять постепенно выстраиваемая, разрабатываемая на протяжении многих лет, разнообразно модифицированная “идея жизни” Соловьева – проект вселенской, мировой теократии. Этот проект уже у современников философа вызывал крайне противоречивую реакцию – от веры в скорую реализацию на Земле “синтеза” человека с Богом (например, у С. Трубецкого[518]) до “сдержанной и холодной критики” (С. Тарновский) и, более того, глубокого “разочарования” интеллектуальной эволюцией ума (Б. Чичерин)[519].

Учение о Богочеловечестве, которое занимает центральное место в философии Соловьева, образует в свою очередь идейный фундамент для учения о теократии. Основы учения о Богочеловечестве были сформулированы уже в работе Философские начала цельного знания (1877), а до этого обозначены в ходе выступления со знаменитыми Чтениями по философии религии[520]; контур этого учения был очерчен в докладе “Три силы” который Соловьев прочел в 1877 году на собрании членов Общества любителей русской словесности в Москве. Исследователи справедливо подчеркивают, что теократическая идея и идея Богочеловечества – это по сути своей исторические категории[521], что “все мышление Соловьева проникнуто подлинным историзмом, – как писал В. Зеньковский, – а основное понятие его философии, из которого он строит свое мировоззрение, понятие Богочеловечества раскрывается им как понятие по существу историческое”[522]. Следовательно, для того чтобы понять дальнейшие пути и судьбы развития этих неразрывно связанных между собой идей, надо прежде всего выяснить, каким было соловьевское понимание истории.

Фундаментальной категорией в понимании истории у Соловьева является сформулированный в Философских началах цельного знания “закон исторического развития”[523].