Бог, человек и зло - Ян Красицкий

Этот закон – очевидность, навязанная человеку как мыслящему субъекту; проистекает он из несовершенства и человеческого существования, и всего мира. Поскольку человек не является изолированным, пишет Соловьев, но остается в связи с обществом, возникает вопрос о “цели существования”[524] не только отдельного человека, индивидуума, но и всей общности людей. Эти две стороны вопроса неразрывно связаны друг с другом: невозможно ответить на вопрос о цели индивидуального существования личности, не ответив на соответствующий вопрос о цели существования всего человечества (и наоборот). Постулат наличия такой “всеобщей” “вселенской”, “общей цели Человечества”[525] является постулатом разума, поскольку человеческое бытие, заключает философ, синтезирует все промежуточные цели и стремится к абсолютной, окончательной цели, которой подчинены все промежуточные. Другими словами, любое развитие должно иметь свою цель, бесконечное развитие – это contradicto in adiecto[526]; вместе с тем развитие не может быть предопределено, детерминировано извне, оно должно вытекать из самой природы того, что развивается.

Начало развитию дает “субъект” этого развития. Развитию не подлежит ни абсолютно простая, элементарная субстанция, ни механический набор элементов. Развиваться может только такой набор, комплекс, в котором отдельные элементы связаны друг с другом живой, органичной связью, иначе говоря, “живой о р г а н и з м”[527]. Именно таким “живым организмом”, субъектом развития, утверждает Соловьев, является все Человечество. Человечество в таком значении – это “действительный, хотя и собирательный организм”[528]. В развитии человечества философ выделяет три стадии: состояние первичной внешней неразделенности, слитности во единое всех элементов; состояние их выделения, дифференциации и индивидуализации и, наконец, завершающее состояние, в котором уже дифференцированные, обладающие собственной индивидуальностью элементы на основании своей свободной воли и сознательно формируют единство (пользуясь терминологией Гегеля, мы сказали бы “экзистенциальное” единство, то есть такое, в котором Дух вышел из первичного единства, обособился и снова “вернулся” к себе). Это высшее единство отличается от первоначального, представляя собой новое качество – это уже не внешнее, а внутреннее единство. Организмом, подлежащим “историческому развитию”, становится все Человечество, в то время как отдельными элементами его развития являются племена, народы и свойственные им формы существования. Они тоже составляют существенное содержание, наполнение “закона исторического развития”. В Философских началах цельного знания Соловьев сформулировал “закон исторического развития” и показал, в каких конкретных действиях и исторических формах он получил свое выражение. В докладе “Три силы” на характер и содержание которого несомненно повлияла политическая атмосфера, сопровождавшая российско-турецкую войну[529], он показал, как этот закон проявляется в аспекте теократической концепции, разработкой которой он был в это время занят. Соловьев утверждает в этом докладе, что мировая история породила “три силы”: первая – это мусульманский Восток, который является олицетворением исключительной мощи и власти религиозного начала (“Бог и мертвое царство рабов”), вторая сила – это западная цивилизация (“всеобщий эгоизм и анархия”), “третья сила” – это православный Восток. Все они принципиально различаются между собой по основе “человеческой, автономной”, а также “религиозной, божественной, абсолютной”. Так, “если мусульманский Восток совершенно уничтожает человека, превращает его в ничто и утверждает власть нечеловеческого Бога, то западная цивилизация прежде всего стремится к исключительному утверждению “безбожного человека…”[530]. Только в “третьей силе”, а именно на православном Востоке, эти основы обретают правильный характер, что создает возможность достижения их гармоничного согласия, без поглощения одного начала другим. Особенно острой критике в своем докладе, – на чем явно сказалось влияние славянофильской критики Запада со стороны Достоевского[531], – Соловьев подверг “вторую силу”, а именно западную цивилизацию, для развития которой важным катализатором стала Французская революция. По мысли Соловьева, она уничтожила первичное “органическое” европейское единство и заменила его, под прикрытием лозунгов, содержащих требования свободы и эмансипации, властью “мертвого капитала” и правлением “плутократии”[532].

Отсутствие или слабость абсолютной, т. е. религиозной, основы, на которой была бы организована общественная жизнь, повсеместный “атомизм” в жизни, в науке и в искусстве – таково последнее слово этой “второй силы”. В такой ситуации, убеждает докладчик, надо верить, что выступит “третья сила” которая вернет к жизни первые две силы могуществом “высшей”, “религиозной” основы. Эта сила свойственна “национальному характеру славян” среди которых особенно выделяется “теократический русский народ”[533]. Для Соловьева одинаково неприемлемыми крайностями остаются “безбожный” атеистический Запад как образ цивилизации, оторванной от Бога, и мусульманский Восток как олицетворение “бесчеловечного” Бога. Только Россия, по его мнению, составляет позитивный противовес обеим этим крайностям. Русский народ он характеризует как “теократическую нацию” как носителя “истинной религии” то есть “религии Богочеловечества”, а его “великим историческим призванием” – призванием “религиозным в высшем значении этого слова”[534] – Соловьев считает претворение богочеловечества в истории.

В Чтениях о Богочеловечестве Соловьев говорил, что западная цивилизация оказалась подверженной тем же самым соблазнам – “искушениям” каким подвергался Христос, только в обратной последовательности: искушению “власти” “ума” и “плоти”. Запад – в отличие от Христа, который не поддался ни одному из этих искушений, – поддался всем этим соблазнам. Католическая церковь поддалась искушению “власти” протестантизм, “выступая против католического понимания избавления как внешнего фактора” и отбрасывая всяческое “посредничество” [между Богом и человеком], обратился к Библии, поддаваясь искушению “гордыни разума”, плодом чего стал индивидуализм в вере и бессодержательный рационализм в философии. Этот рационализм, пронизывая философию Лейбница, Канта и Фихте, достиг своего апогея в философии Гегеля, а когда выяснилось, что разум бессилен перед лицом важнейших жизненных и интеллектуальных проблем, западная цивилизация поддалась третьему соблазну: соблазну “плоти”. Материализм западной цивилизации проявился в практической сфере как социализм, а в сфере познания – как позитивизм. Запад создал “антихристианскую” по своей сущности культуру. И только православная Церковь сохранила правду, истину Христа в неискаженном виде, что, однако, по мнению Соловьева, лишь наполовину дает повод для ее восхваления, поскольку она, обладая Христовой истиной, не сумела претворить ее в жизнь, а потому и не создала христианской культуры[535].

Критика “второй силы” или “безбожной” цивилизации Запада, и апологетика России повторяются во всех произведениях “утопического периода” творчества Соловьева. Однако, с другой стороны, уже в этот период Соловьев начинает ощущать ту угрозу для идеала богочеловечества, которая наступает со стороны однобокости “византийской” культуры. Философ не остановился на одной лишь критике “безбожного” Запада и “византийского” Востока. Из того факта, что Запад оказался с самого начала вне Христовой правды и на избранном им пути не мог претворить в жизнь истину христианства, а Восток, обладая этой истиной в чистом виде, не дал ей внешнего выражения, не создал на ее основе культуры, Соловьев делал вывод о необходимости объединения