Правдивые истории о жизни старых районов Петербурга. Колодцы времени - Наталия Анатольевна Перевезенцева

А в большой кастрюле булькало таинственное варево, запаривалась луковая шелуха, от которой обычные белые яйца превращались в золотистые пасхальные…

Но я всё-таки не только об этом…

Есть особые приметы петербургской Пасхи. Это прежде всего горящие по углам Исаакия гигантские светильники. Это тревожная сырая ночь, когда ветер с Невы пытается погасить свечки, которые несут домой из церкви, бережно прикрывая ладонью. Когда-то с такой свечкой петербуржец шел из «своей» церкви, ближней к дому – Владимирской, Покровской, Введенской… Или из старой церкви Пресвятой Троицы, что на левом берегу Невы, недалеко от того места, где потом построят станцию подземной железной дороги со странным названием «Пролетарская»…

В народе её называют «Кулич и Пасха» из-за необычной формы: сама церковь – цилиндр, часовня – пирамида. Действительно, похоже. И ещё похожа эта церковь на светский парковый павильон. Так и видишь её в окружении зелени, в одном из уголков парка. А ведь так и было. Трудно себе представить, но в середине XVIII века все эти места по левому берегу Невы были обширными загородными поместьями. Это сейчас здесь нагруженная трасса проспекта Обуховской обороны (когда-то Шлиссельбургского тракта), асфальт, заводские корпуса. А тогда – село Александровское и усадьба генерального прокурора Святейшего синода князя Вяземского.

Церковь Святой Троицы («Кулич и Пасха»)

И вот в 1783 году князь Александр Алексеевич получает разрешение построить в своем загородном имении каменную церковь. Для её постройки приглашается архитектор Николай Александрович Львов. По легенде, идея «Кулича и Пасхи» принадлежала вельможному заказчику, но, может быть, Львов просто осуществил свою мечту – воссоздать архитектурные формы, поразившие его во время путешествия по Италии. Как бы то ни было, в 1785–1787 годах церковь построили, причём деньги на строительство отпустила сама Екатерина II. Поэтому на мраморных досках между колоннами поместили её вензель.

Интересным человеком был архитектор Николай Александрович Львов. Во-первых, архитектором он, строго говоря, не был – специального образования не получил. Во-вторых – он не учился ни на механика, ни на музыканта, ни на живописца, ни на поэта, в конце концов (на последнего, правда, вряд ли кто выучит). Но ему удавалось всё. «Не было Искусства, к которому он не положил тропинки…» – говорили современники. Гаврила Романович Державин восхищался им: «Он имел весьма легкое и приятное дарование, так что, когда зачинал что-нибудь, то казалось, без всякого труда и будто сами Музы то производили». Настоящий человек эпохи Возрождения.

После смерти Львова Державин посвятил ему пронзительное стихотворение «Памяти друга»:

Плакущие березы воют,

На черну наклоняся тень;

Унылы ветры воздух роют;

Встает туман во всякий день —

Над кем? – Кого сия могила,

Обросши повиликой вкруг,

Под медною доской сокрыла?

Кто тут? Не муз ли, вкуса друг?..

Мне кажется, что был Николай Львов счастливым человеком – мужем, отцом, другом. Наверное, любил весёлую шутку, бокал хорошего вина… Всё ему было интересно, в том числе и новые методы строительства. Так, Приоратский дворец в Гатчине построен им по совершенно необычной технологии. Материалом послужила земля, которую сильно утрамбовывали в специально сделанных опалубках, прослаивали связующим раствором, а затем снова засыпали и утрамбовывали землю. Дворец стоит до сих пор. Так же как и церковь Пресвятой Троицы, счастливо избежавшая в советские времена судьбы многих и многих храмов.

При другом стечении обстоятельств эта церковь могла стать «своей» и для меня: до войны недалеко от неё жили мои дедушка с бабушкой, родился мой отец. Потом семья переехала, осела в другом городе, но кое-какими воспоминаниями ленинградского детства отец со мной поделился. Как ездили «на природу» в деревню Мурзинку, например. Или как в 1924 году, во время одного из самых страшных наводнений, несколько бревенчатых домов по соседству сорвало с фундаментов, и, когда вода спала, они плавно опустились уже на другом месте. Их ещё долго называли «дома-корабли»…

Но хватит воспоминаний… Пора идти ставить тесто на куличи.

Широкая петербургская Масленица

В России Масленица начиналась после Вселенской субботы, в которую поминали усопших родственников. Народ предавался, как пишут историки, «масляничным удовольствиям, катаньям с гор на санях, попойкам и пиршествам, а встарь – даже кулачным потехам». Иногда считают Масленицу отзвуком римских сатурналий, которые перешли в другие страны, где смешались с местными обычаями. Но скорее следует возводить её к древнеславянскому празднику весны. Во всяком случае, в народе бытует обычай называть Масленицу «честной», «широкой», печь блины (не символ ли весеннего солнца?) и вообще проводить неделю в своё удовольствие. Ведь дальше наступают сорок дней Великого поста.

Сначала петербургская Масленица ничем не отличалась от, скажем, московской или тамбовской. Но постепенно она начинала приобретать собственные, «столичные» черты. Так, традиционная масленичная ярмарка шумела и гуляла под самыми окнами царского дворца – на Адмиралтейской площади. Только в 1875 году балаганы перенесли на Царицын луг (Марсово поле), а с 1896 года масленичные гуляния проходили уже на Семёновском плацу, близ Царскосельского (Витебского) вокзала. Плац был огромный, начинался он сразу за казармами Семёновского полка и тянулся до Обводного канала между Звенигородской улицей и Царскосельской железной дорогой. Здесь в масленичную неделю строились балаганы, карусели, ларьки с игрушками и сладостями. Поездка на карусели стоила 3 копейки. Такие гулянья на Семёновском плацу посещал в основном простой люд. Аристократы привозили детей посмотреть на веселье, но не выходили из экипажей.

Масленичное гуляние на Царицыном лугу

С воскресного вечера масленой недели на улицах Петербурга слышался новый, непривычный звук – серебристое дребезжание. Это в город приезжали «вейки» – финские извозчики, и на целую неделю катание на «вейках» становилось любимым развлечением петербуржцев, особенно детей. «Если будешь пай-мальчиком, – говорила няня маленькому Александру Бенуа, – то и тебя повезут кататься».

По свидетельству Льва Успенского, «вейкко» по-фински значит «брат, браток, землячок». Но для жителей столицы это слово означало «веселый масленичный извозчик». Лохматые низкорослые лошадки были запряжены в лёгкие сани или в обычные сельские розвальни. Сбруи украшались ленточками, голосистыми колокольчиками и бубенцами. Иная лошадёнка вся тонула в пестрых тряпочках и в звенящей меди; уже издали слышался жизнерадостный звон. «Вейкины» саночки были до того низкими, что, даже когда они переворачивались на крутом повороте, ушибиться, падая с них, было трудно. От такой «опасности» становилось только веселее. Над вейками посмеивались, о них рассказывали всякие забавные истории, но все эти семь дней никто не хотел ездить на