Пустой. Книга 1 - Артемий Скабер

Иглоспин взвизгнул и ударил лапой. Когти прошли по рёбрам, царапнули кожу. Боль — тонкая, поверхностная. Ерунда. Я навалился весом, вогнал нож глубже. Лезвие упёрлось во что-то твёрдое, кость или хрящ, и я надавил сильнее. Хрустнуло. Нож провалился.

Зверь обмяк. Не сразу, в два толчка. Сначала лапы подогнулись, потом голова упала. Тело завалилось набок, придавив мне левую руку. Тяжёлый, горячий, мокрый от крови.

Я вытащил руку и откатился к стене. Сел, привалившись спиной. Нож в правой руке, весь в крови. Левая не работала, висела вдоль тела. Нога в бедре ныла, но колено сгибалось.

Иглоспин лежал на боку. Бока ещё раздувались, медленно. Реже. Ещё реже. Я сидел и считал его вдохи. Последний получился длинным, хриплым, будто зверь хотел что-то сказать, но не успел. Потом рёбра замерли.

Осталось только моё дыхание и стук крови в ушах. Я посмотрел на тушу. Моя. Я убил иглоспина. Ножом, камнем и тремя месяцами подготовки. Не силой восьмой ступени, не настойками Вирга. Головой, терпением и злостью, которая не даёт сдохнуть.

Поднялся. Нога держала, но плохо. Левая рука начала отходить, в пальцах покалывало. Теперь работа.

Присел рядом с иглоспином. Провёл рукой по спине, между игл. Иглы толстые, крепкие, сидят глубоко. Рвать все я не стал. Выбрал шесть лучших: длинные, ровные, с целыми кончиками. Ухватил первую у основания и потянул — не поддалась. Упёрся коленом в бок зверя и рванул сильнее. Игла вышла с мокрым хлюпаньем.

Руки скользили. Кровь зверя, моя кровь, всё перемешалось. Вторую иглу я выдернул, третья сломалась, пришлось искать замену. Четвёртая, пятая, шестая. Облизнул сухие губы. Нужен тайник прямо тут. Нашёл расщелину и запихнул туда свои находки. Итого у меня восемь… почему-то от этой мысли стало как-то спокойнее.

Встал и посмотрел на тушу. Тяжёлая. Мне почти по грудь в длину, широкая, утыканная иглами. А мне её ещё тащить через руины, до деревни. В темноте, с онемевшей ногой и рукой, которая едва работает.

Наклонился снова, от туши воняло жиром и железом. Тёплая кровь ещё держала пар, и этот пар резал нос, как дым.

Пустое ядро начало пожирать само себя. Я чувствовал, как сила вымывается из мышц вместе с потом, оставляя сухую дрожь. Голод накатил такой, что в глазах потемнело. Я присел, переждал. Потом схватил тушу за задние лапы и потащил.

Камни, грязь, пыль.

Одна игла зацепила рукав и прошила ткань, как шило. Куртка дёрнулась, и шип полоснул кожу на предплечье. Я дёрнул тушу сильнее. Игла вырвалась с треском, оставив в ткани дырку, как метку. Даже мёртвый он пытался меня порезать.

Его иглы скрежетали по плитам, цеплялись за выступы. Я дёргал, тянул и ругался про себя. Каждые двадцать шагов останавливался, потому что нога деревенела, а зерно выжирало остатки сил.

На одном из привалов колени подогнулись, и я упал рядом с тушей. Лежал, прижавшись щекой к холодному камню, и думал только об одном. Если брошу сейчас, то не подниму. Не подниму — значит никто. Никто… кто сдался, когда уже почти получилось.

— Нет, — прошептал я.

Встал и потащил дальше.

Руины кончились, под ногами появилась трава. До ворот оставалось недалеко. Небо на востоке серело, первое солнце собиралось вставать. Я прошёл последние сто шагов на чистом упрямстве. Пальцы сводило судорогой, хват слабел. Я стянул куртку, один рукав намертво привязал к задней лапе зверя, второй намотал на кисть здоровой руки. Ткань трещала, врезаясь в кожу, но узел держал.

Теперь я тянул не руками, а всем весом, буквально заваливаясь вперёд при каждом шаге. Нога волочилась, правая рука горела огнём, левая висела плетью. Тащить за задние лапы оказалось ошибкой. Иглы торчали против хода и работали как якоря, цепляясь за каждую трещину, но перевязывать сил уже не было.

У открытых ворот стоял охотник. Он увидел меня и не сразу понял, что увидел. Мальчишка, залитый кровью, тащит что-то большое по траве.

— Что за… — начал он.

Я прошёл мимо. Не остановился и не ответил. Он посмотрел на тушу, на иглы, на кровь, и замолчал. Потом развернулся и побежал в деревню. Я перехватил зверя и продолжил его волочь. «Ещё чуть-чуть, совсем немного…» — повторял себе.

Первой закричала девочка, мелкая, лет семи, которую мать вывела за водой.

— Кровь! Мама, кровь! — тонкий визг.

Мать выглянула, побелела, прижала дочь к себе. Кто-то вышел из соседнего дома. Мужик, без рубахи, переводил взгляд с меня на мёртвого зверя. Глаза бегали и не могли зацепиться. Потом он наклонился к иглам.

— Это не его кровь, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Это… иглоспина?

Вышли ещё двое. Женщина бросила вёдра прямо на дороге. Следом старик от третьего дома и парень, чуть старше меня, один из тех, кто носит камни.

— Иглоспин! — крикнул мужик без рубахи. — Пустой иглоспин притащил!

Толпа собиралась как лавина. Один позвал второго, второй — третьего. Через минуту вокруг меня стояло двадцать человек, через две — сорок.

Голоса сливались:

— Где взял?

— Один?

— Не может быть!

— Смотри, иглы настоящие…

— Откуда кровь? Это его?

Я молчал. Объяснять, значит оправдываться. Оправдываться — значит быть виноватым, а я доказывал своё право. Тащил тушу через деревню, и толпа следовала за мной.

На площади, где Тарим обычно говорил перед деревней, я остановился. Развернул тушу и отпустил лапы. Накинул отцовскую куртку. Он был охотником, теперь и я им стал. Иглоспин лежал на боку, огромный, мёртвый, иглы торчали во все стороны. Кровь из раны натекла лужей.

Я выпрямился. Тело ломило, зерно выло от голода, в глазах плыло. Но я стоял.

— Добыча, — сказал громко, чтобы слышали все. — Моя. По праву я требую собрание охотников, чтобы они приняли меня.

Тишина. Короткая, в три удара сердца. Потом гул. Голоса, шёпот, кто-то ахнул. Кто-то побежал, я слышал быстрые шаги, удаляющиеся к домам охотников.

Первыми пришли двое. Имён их я не знал, но лица помнил. Оба — взрослые, с оружием на поясе. Один присел рядом с тушей, потрогал бок, потянул иглу.

— Свежий, — сказал он, не поднимая головы. — Ночью убит, кровь ещё не загустела.

— Ножом, — второй указал на рану под челюстью. — Одним ударом добил.

— Камнем по плечу, — первый показал на вмятину. — Ловушка?

Я