Пустой. Книга 1 - Артемий Скабер

Женщина добралась до предплечья. Размотала тряпку, которой я обернул руку ещё в руинах. Увидела след от иглы: припухший, с тёмными краями, кожа вокруг синяя, будто ушиб.

— Он тебя ранил… — она осеклась, посмотрела на меня. Впервые за всё время подняла глаза. — И ты его притащил? С ядом в теле?

Поморщился и кивнул. Объяснять про месяцы уколов не стал. Марта смазала рану, обернула чистой тряпкой. и затянула. Она останавливалась и смотрела в стену, потом возвращалась к моей руке. Работала на памяти тела, а мыслями была не здесь.

Шорох за спиной. Айна встала с кровати. Я повернул голову и увидел другое лицо. Не то, что было несколько десятков пульсаций назад. Глаза сухие, красные, но без слёз. Губы сжаты в линию, скулы резче. Плечи шире, чем мне казалось, грудь поднимается ровнее. Она стала старше за эти минуты, будто кровать родителей что-то забрала, а взамен положила тяжесть, которую не сбросишь.

Я знал этот взгляд. У меня был такой же, когда понял, что родители не вернутся. Когда прекращаешь ждать.

— Тарим специально отправил тебя к нам, — сказала она.

Я кивнул.

— Теперь, чтобы нам выжить… я должна… — замолчала. Слова, которые шли следом, пугали её саму. Она не знала, чем закончить фразу, потому что любой конец означал, что детство кончилось.

— Дочка, я справлюсь… — Марта поднялась, потянулась к ней.

— Завтра пойду с тобой за травами, — отрезала Айна. Голос не дрогнул.

Марта открыла рот, но не возразила. Кивнула медленно, как будто соглашалась не с дочерью, а с тем, что стояло за её словами.

Хочешь жить — работай. Она делала то, что и я два года назад. Выбирала между «лежать и плакать» и «встать и идти». Третьего в нашей деревне не дают.

Марта подошла к столу, где стоял горшок, и на секунду задержалась, словно решая. Зачерпнула что-то и через мгновение поставила передо мной миску. Похлёбка мутная, густая, с чем-то разваренным на дне. Ещё дала лепёшку, тёплую, с трещинами на корке.

Руки потянулись сами. Схватил лепёшку, откусил, давясь сухим тестом. Горячая похлёбка ошпарила пальцы, я перехватил миску, поднёс к губам. Обожгло нёбо, язык, горло. Не остановился. Глотнул ещё, и ещё. Тепло ударило в живот и начало медленно расходиться по телу.

Лепёшку размочил в похлёбке, запихивал куски в рот и давился, потому что желудок требовал быстрее, чем горло успевало.

Айна смотрела не на меня, а на миску. На то, как я глотаю. Её губы дёрнулись. Она сжала пальцами край платья и резко отвернулась.

Зерно откликнулось сразу. Пульсация, которая скребла изнутри, стала ровнее, тише. Мышцы перестали ныть, по ногам пошло тепло. Зерно перестало жрать меня и принялось за еду.

— Спасибо, — сказал, когда миска опустела. Поставил на пол.

Веки налились тяжестью. Стена за спиной стала мягче. Тело расслабилось, зерно замедлилось. Голова упала на грудь. Я успел подумать, что нужно лечь нормально, но темнота забрала всё.

* * *

Рука тряхнула за плечо. Я дёрнулся, метнулся к поясу, где обычно нож — пусто.

— Тихо, — голос Марты.

Проморгался. Свет из окна яркий, дневной. Два солнца перевалили через зенит. Проспал до полудня. Тело тяжёлое, но иначе, чем утром. Мышцы ныли тупо, бедро гудело, но зерно билось ровно, сытое, спокойное.

Встал, опираясь о стену. Колени хрустнули, левая нога затекла. Покачнулся, переступил, разгоняя кровь. Голова кружилась, но терпимо.

— Пора, — сказала Марта.

Повернулся. Дверь открыта, а на пороге Золтан. Лицо красное, челюсть сжата, палка за поясом. Глаза смотрели так, будто я украл что-то. Одёрнул рубаху. Шагнул к двери. Айна у стены проводила взглядом, но не сказала ни слова.

Свет резанул по глазам, я прикрылся ладонью. Площадь. Туши иглоспина нет, уже убрали. На камнях — бурое пятно, присыпанное пылью.

Золтан стоял в трёх шагах, пальцы барабанили по палке на поясе.

— Собрание решило… — медленно произнёс он. — Что ты станешь охотником.

Пауза. Он втянул воздух через сжатые зубы.

— Ты доказал пользу и право.

Я выпрямился. Спина, плечи, подбородок. Впервые за два года стоял перед ним и смотрел ему в глаза, не пряча взгляд. Губы дёрнулись, и я позволил им.

При виде моей улыбки его ноздри раздулись.

— Старейшина пытался тебя защитить, — повысил голос, чтобы слышали те, кто стоял за углом дома. — Говорил, что ты слаб и мал. Что тебе рано. Но ты сам решил, что достоин.

Он шагнул ближе, наклонился. Дыхание кислое, тяжёлое.

— Когда тебя будет ждать зверь в темноте… вспомни об этом. Хоть какая-то от тебя польза будет. Выкормыш воров.

Я не отступил и не опустил глаза.

— За языком следи.

Три слова, ровным голосом, без злости. Золтан дёрнулся. Лицо побагровело ещё сильнее, жилы на шее вздулись. Рука схватила палку, выдернула из-за пояса. Кончик замер на уровне моего лица.

— Да я тебя…

Я шагнул вперёд, к палке. Он не ожидал и качнулся назад, но палку не опустил.

— Давай, — сказал. — Ударь. При них.

Мотнул головой в сторону дома Тарима. Дверь открыта, из неё выходили охотники.

— Покажи, что не уважаешь тех, кто кормит деревню. Побей охотника… И на охоту пойдёшь уже ты.

Золтан зыркнул на дверь. Охотники проходили мимо: двое, трое, ещё один за ними. Остановились и посмотрели на нас. Гул стих. Палка задрожала в руке Золтана, костяшки побелели от хватки. Вот она граница. Не моя ступень и не его палка, а люди за его спиной. Охотники. Те, кто кормит деревню.

Он может ударить меня, но тогда ударит их. Их порядок. Их власть. Две пульсации. Три. Палка медленно опустилась.

— Всю посуду из моего дома, что забрал… Вернёшь, — сказал я. — Сегодня же. И дрова… Чтобы мне принесли.

Его рот открылся, закрылся. Охотники уже рядом, молчат, но их присутствие давило тяжелее слов.

— Неблагодарный! — выплюнул Золтан. — Посмотрим, сколько проживёшь, грязный шалх!

Я развернулся и пошёл. Не быстро и не медленно. Ровно, как ходят те, кому некуда спешить и не от кого бежать.

Деревня была всё той же — те же дома, стены, пыль. Но люди смотрели иначе. Женщина у колодца подняла голову, увидела меня и быстро отвела взгляд. Не от брезгливости, а от неловкости. Мужик с охапкой травы посторонился, давая