Пустой. Книга 1 - Артемий Скабер

— Нам нужно узнать, что там за зверь.

Я держал его взгляд. В тёмных глазах не было ненависти, как у Золтана. Не было презрения, как у Тарима. А холод и расчёт. И на самом дне, глубоко, спрятанная за годы — злость.

Отец был сильнее и опытнее. Командовал группой, а Рун ходил рядом, на седьмой ступени, в тени чужого авторитета. Ненавидел не за слабость отца, а за то, что рядом с ним слабым выглядел он сам. И когда отец исчез, Рун наконец перестал быть вторым.

А теперь перед ним стоит сын того человека. Сын, который час назад стал охотником.

— Понял, — ответил я.

Рун кивнул. Развернулся и ушёл.

Глава 13

Рун ждал у ворот. Рядом трое: один сидел на корточках и точил наконечник копья о камень, второй стоял, привалившись плечом к стене, третий прижимал ладонь к груди и что-то беззвучно шептал, закрыв глаза.

Я не суетился и не торопился. Шёл медленно и уверенно. Куртка отца на плечах, рукава закатаны дважды. Дыра от когтей иглоспина зияла на левом боку, края растрепались, плюс ещё повреждения от палки Золтана. Бедро немного гудело, мазь Марты стянула кожу вокруг раны.

Рун не повернул головы. Стоял лицом к воротам, руки скрещены на груди, копьё прислонено к стене рядом. Лук за спиной, колчан с тремя стрелами. В сумерках его лицо казалось вырезанным из того же камня, что лежал в руинах. Скулы острые, глаза глубоко посажены, взгляд не двигался.

Тот, кто точил наконечник, поднял голову. Широкое лицо, нос сломанный и сросшийся криво. Он окинул меня взглядом снизу вверх, задержался на дыре в куртке.

— Это он? — спросил тот, что точил, не вставая.

— Он, — ответил мужик у стены.

Я оценил его. Впалые щёки, глаза чуть прищурены. Он отлепился от стены и шагнул ко мне. Правая ступня легла короче, будто он экономил шаг. Едва заметно, но я поймал. Старая рана, зажившая неправильно. Он перехватил мой взгляд и дёрнул подбородком.

— Чего уставился?

— Смотрю, — ответил я.

— Смотри, тише, — он усмехнулся, но улыбка не дошла до глаз.

Третий всё ещё стоял с закрытыми глазами, ладонь на груди. Губы всё ещё чуть шевелились. Самый молодой из них, может, лет двадцать с небольшим. Лицо бледное, напряжённое. Пальцы на груди подрагивали.

— Дейр, — бросил Рун, не оборачиваясь. — Хватит.

Этот Дейр открыл глаза. Убрал руку. Посмотрел на меня, словно только заметил. Кивнул коротко и отвернулся.

— Маленький, — буркнул тот, что точил, не поднимаясь. — Худой и слабый. Если бы не последнее слово Ксура… Тебя бы тут не было.

Поднял бровь. Ксур, который гнал меня со своего порога? Тот, что назвал отца слабаком и отказал в трактате. Этот Ксур проголосовал за меня? Почему? Потому что видит, что Тарим сгноил деревню? Или потому что уверен: на охоте я умру быстрее, чем в руинах с камнями? Оба варианта укладывались в то, что я знал о кузнеце.

Ничего не ответил. Не потому что нечего сказать. Среди охотников слова стоили меньше, чем умение молчать. Перевёл взгляд на Руна. Тот по-прежнему смотрел на ворота. Ждал чего-то или просто давал мне время понять, где моё место.

Мужик, что точил копьё, поднялся с корточек. Убрал камень в карман, перехватил оружие. Наконечник блеснул в тусклом свете. Рун заговорил.

— Слушай сюда, — он наконец повернулся ко мне. Тёмные глаза нашли мои и не отпускали. — Я — седьмая ступень. Харек и Савр — шестая. Дейр — пятая. Ты — пустой.

Голос ровный, без нажима.

Рун — старший. Тот, что точил копьё — Савр. Тот у стены, с коротким шагом — Харек. Тот с ладонью на груди — Дейр. Пятый — я. Но по их лицам было видно: считать меня полноценным бойцом никто не собирался

— Мы все идём по пути возвышения. У каждого зерно, каждый его чувствует, каждый знает, как с ним работать. — Он замолчал. — У тебя ничего. Один удар когтем, один укус, одна игла, и ты ляжешь. Мы встанем. Ты — нет.

Я слушал. Считал. Седьмая у Руна. Эиру — пятнадцать и восьмая. Шестая у Харека и Савра, как у Лома. Пятая у Дейра, как у меня. Нашли чем хвастаться. Только разница в том, что они с зерном десять — двадцать лет, а я — три месяца с хвостом.

— Понял, — ответил.

Рун кивнул и отвернулся.

— Силач, — хмыкнул Харек и толкнул Дейра локтем. — Слышал? Даже пустой тебя не боится.

Дейр не ответил. Только челюсть напряглась, скулы обозначились резче.

— Дейр у нас особенный, — продолжил Харек, обращаясь ко мне, но голос был для всех. — На пятой застрял, как камень в щели. А всё почему? Детишек рано завёл. Двоих. Вот они и высосали из него все соки.

— Заткнись, Харек, — тихо сказал Дейр.

— Что, неправду говорю? Лира тебя по ночам доит, вот зерно и не растёт.

Савр отвернулся, пряча усмешку. Даже Рун не вмешался, стоял и смотрел на ворота, будто не слышал. Дейр промолчал. Губы сжались, и пальцы сами потянулись к груди, но он тут же убрал руку.

— Оружие, — сказал Рун.

Я не сразу понял. Потом он протянул мне нож. Лезвие короче, рукоять обмотана кожей, потёртой до блеска. Рабочее оружие, чужое, ношенное чьей-то рукой.

— Копьё тебе рано, — добавил Рун. — Ножа хватит. Если поймёшь, как с ним быть и научишься ходить рядом с нами, может, доживёшь до чего-то получше.

Я взял оружие. Рукоять легла в ладонь. Не мой нож, но сидел плотно. Баланс чуть другой, лезвие тяжелее к кончику. Для колющего удара, не режущего. Я запомнил и сунул за пояс.

— Идём, — сказал Рун.

Ворота скрипнули. Засов отъехал с глухим стуком. Стражник, тот, что обычно спал, на этот раз бодрствовал. Стоял, держал копьё двумя руками и смотрел, как мы выходим. Не на Руна, не на охотников, а на меня.

Месяцы назад я перелезал через эти ворота ночью, цеплялся за брёвна, боялся каждого скрипа. Прижимался к стене, чтобы стражники не услышали. Крался, как вор, потому что для деревни я и был вором, сыном воров.

Сейчас я шёл через ворота в полный рост. Рядом четверо вооружённых мужчин. Не прятался, не