Становление советской политической системы. 1917–1941 годы - Димитрий Олегович Чураков

избирательные списки станут выставлять не только партия, но и общественные организации: «…а их у нас сотни», – подчеркнул он. Таким образом, Сталин дал понять, что в избирательные бюллетени будет вноситься несколько альтернативных кандидатов. В дальнейшем, развивая свою мысль о роли общественных организаций в задуманной им избирательной реформе, Сталин указывал, что не партии, а именно им будет предоставлена возможность контролировать прозрачность выборов и честный подсчёт голосов. По его убеждению, такие выборы «будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти».

У руководства СССР не было никакого сомнения, что в условиях новой избирательной системы многие прежние региональные лидеры, т. н. «вожди второго плана», могут провалиться на выборах и не пройдут в новые органы власти. Это позволит мирно, законно, без применения насилия обновить правящую элиту, очистить ее от скомпрометировавших себя руководителей и заменить их талантливой молодежью. Работавшие на местах партийные и советские руководители увидели в такой возможности угрозу лично для себя. Они прекрасно понимали, что при тайном и альтернативном голосовании им почти наверняка грозит оказаться забаллотированными, что обернётся потерей власти и привилегий. Тем самым эта часть номенклатурных работников объективно превращалась в противников реформ. Не случайно, по мнению ряда современных историков, именно в 1933–1936 гг. часть бывших сторонников Сталина начинает искать пути сближения с прежними деятелями оппозиции. Помимо демократизации советской политической системы их, так же как и троцкистов, не устраивала коррекция советской внешней политики и сближение со странами «буржуазной демократии».

Поскольку оппозиция преследовалась, противники реформ не могли высказывать свою позицию открыто. Так, в январе 1935 г. альтернативную сталинской концепцию конституционной реформы высказал в прошлом близкий друг советского лидера А. Енукидзе, занимавший на тот момент пост секретаря Президиума ЦИК СССР. Он был против отказа от порождённых революцией принципов политического устройства и против перехода к тайным выборам. Вскоре будут преданы гласности факты морального разложения Енукидзе, а он сам перемещён на менее влиятельные посты. В таких условиях перед всеми, кто был недоволен курсом реформ, оставалась лишь одна возможность: использовать тактику саботажа и нелегальных оппозиционных групп. Неминуемость выборов 1937 г. должна была заставить противников альтернативных состязательных выборов предпринимать срочные шаги, которые либо сорвали бы реформу, либо решительно исказили ее суть.

Время подготовки новой Конституции и выборов 1937 г. поэтому характеризовалось не только некоторой демократизацией советского общества, но и обострением закулисной борьбы в верхах. Ее проявлением становится вторая волна массовых репрессий, начало которой принято связывать с убийством в Ленинграде 1 декабря 1934 г. ближайшего соратника Сталина С. Кирова. Троцкий обвинил в убийстве Кирова Сталина. Сталин, наоборот, утверждал, что за убийством Кирова стоят деятели левой оппозиции. Историки до сих пор не пришли к общему мнению, кто же был прав в этом споре или убийство Кирова вообще было лишено политического мотива? В любом случае Сталин воспользовался создавшейся ситуацией для вполне конкретных целей разгрома своих оппонентов. В СССР начинается целая череда судебных политических процессов по различным делам бывших большевистских руководителей среднего и самого высшего ранга.

Первоначально, в 1935–1936 гг. репрессии имели относительно ограниченные масштабы и нацеливались преимущественно против представителей прежних оппозиционных блоков. Но после назначения 26 сентября 1936 г. на пост Наркома внутренних дел Н. Ежова, удары стали наноситься преимущественно по действующим политическим фигурам: членам ЦК, руководителям отдельных ведомств и регионов, военачальникам. Имя наркома превратилось в нарицательное – «ежовщиной» стали называть весь период массовых репрессий 1937–1938 гг. Тон политике репрессий задавался при помощи открытых судебных процессов, широко освещавшихся в советской печати. За несколько лет с момента убийства Кирова до начала Второй мировой войны состоялось несколько подобных судебных процессов, среди них процессы по делу «Московской контрреволюционной организации», «Ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы», «Московского центра», «Антисоветского объединённого троцкистско-зиновьевского центра», «Параллельного антисоветского троцкистского центра», «Антисоветского правотроцкистского блока», «Антисоветской троцкистской организации в Красной Армии». В числе подсудимых на них оказывались такие видные деятели советской истории, как Г. Зиновьев, Л. Каменев, Х. Раковский, Я. Рудзутак, М. Тухачевский, И. Уборевич, И. Якир и многие другие. Общественным обвинителем на многих этих процессах выступал генеральный прокурор СССР А. Вышинский. Так, на процессе по делу Г. Сокольникова, Г. Л. Пятакова и К. Радека в 1937 г. он завершил обвинительную речь словами: «Я обвиняю не один! Я обвиняю со всем нашим народом, обвиняю тягчайших паразитов, достойных одной только меры наказания – расстрела». А в 1938 г. на процессе по Делу Бухарина и Рыкова он призывал: «Требует наш народ одного – раздавите проклятую гадину!».

Публичные политические процессы 1930-х гг. ударили по судьбам множества людей. Но репрессии далеко не ограничивались перечисленными громкими процессами. После XX съезда КПСС и в годы «горбачевской перестройки» авторы попытались оценить масштабы репрессий. Были озвучены самые разные цифры. Так, сам Н. Хрущев привел цифру в 10 млн. человек. Старая большевичка, в свое время сама отсидевшая за троцкистскую контрреволюционную деятельность, О. Шатуновская настаивала на цифре 19 млн. 840 тыс. репрессированных. Историк-диссидент Р. Медведев увеличил это число вдвое и заявлял о 40 млн. жертв сталинского произвола. Позже А. Антонов-Овсеенко, сын известного троцкиста В. Антонова-Овсеенко, писал уже о 80 млн. уничтоженных в годы террора. Наконец, в работах таких писателей, как И. Бунич и А. Солженицын говорится о 100–110 млн. человек, потерянных нашей страной в годы социализма.

Высокие цифры потерь называли и многие авторы на Западе. Так, по подсчётам Р. Конквеста, общий итог смертности в результате политических репрессий оценивал в 20 млн. человек. Схожие цифры называли другие авторы, такие как Р. Такер, М. Малия и некоторые подобные им. Как подчёркивает современная исследовательница Венди Голдман, когда стали доступны архивы, все эти данные оказались «сильно завышенными». Даже Р. Конквест, который, собственно, и является автором понятия «большой террор», отказался от своих прежних подсчётов. В свою очередь некоторые отечественные авторы, в частности И. Пыхалов, Д. Лысков и другие прямо заявляют о серьёзных фальсификациях данного вопроса в прошлые годы у нас и за рубежом.

Сегодня общее количество репрессированных может быть названо достаточно точно. В 1934 г. в СССР было осуждено 78 999, в 1935 – 267 076, в 1936 г. – 274 670, в 1937 г. – 790 258 человек. Всего за годы репрессий пострадало около полутора – двух с половиной млн. человек. Из них – около 700 тыс. были приговорены к высшей мере наказания. При этом, как свидетельствуют данные современных историков, из числа обитателей тюрем и лагерей число осужденных «за контрреволюционную деятельность», то есть политических заключенных было около трети, остальные сидели за уголовные преступления разной степени тяжести. Таким образом, 1937 г. стал годом самых масштабных репрессий. По мнению историков М. Юнге и Р. Биннера, по настоящему «большим», террор становится после принятия 30 июля 1937 г. оперативного приказа Народного комиссара внутренних дел Н. Ежова за номером 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». По одному этому приказу репрессиям подверглось более половины осуждённых в рассматриваемое время. Чуть позже началось преследование так называемых «контрреволюционных национальных контингентов». В частности, 11 августа 1937 г. принимается приказ НКВД № 00485 «О фашистско-повстанческой, шпионской, диверсионной, пораженческой и террористической деятельности польской разведки в СССР». По мнению историков, этот приказ стал своего рода «модельным» для всех остальных национальных операций НКВД – латышской, немецкой, финской и других.

В чем же заключались причины такого резкого увеличения масштабов репрессий именно в 1937 г.? Ведь, по справедливому замечанию историка Л. Наумова, надо понимать, что приказ № 00447 означал радикальный поворот во всей системе взаимоотношений между властью и обществом? Если прежде власть проводила последовательную политику расширения демократических прав и свобод, то теперь она заговорила с обществом языком террора. Причём преследованию подверглись как раз те слои населения, которые были частично реабилитированы в 1933–1936 гг. и получили равные со всеми права по новой советской Конституции! «Зачем возвращать гражданские права и разрешать покидать ссылку тем, кого ты собираешься уничтожить?» – задает вопрос Наумов.

Существует несколько объяснений данного феномена. В прошлом такие авторы, как Р. Таккер, А. Антонов-Овсеенко и другие видели чуть ли не единственную причину в жестокости и подозрительности Сталина, везде искавшего врагов. В новейшей исторической литературе существуют другие ответы на этот вопрос. Так, названные выше М. Юнге и Р. Биннер, шведский специалист по истории советского Военно-промышленного комплекса Л. Самуэльсон, а так же некоторые российские авторы видят в «кулацкой операции» попытку окончательно «зачистить» советское общество от «врагов рабочего класса», называя эту политику своего рода «социальной инженерией», целью которой являлась большая социальная