Становление советской политической системы. 1917–1941 годы - Димитрий Олегович Чураков

и Сталиным. В нем подчёркивалось, что «массовые операции по разгрому и выкорчевыванию враждебных элементов, проведённые органами НКВД в 1937–1938 гг. при упрощённом ведении следствия и суда, не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений». В постановлении так же отмечалось, что ситуацией неразберихи и бесконтрольности пользовались не только нечистые на руку карьеристы, но и «враги народа», которые продолжали «вести свою подрывную работу, старались всячески запутать следственные и агентурные дела, сознательно извращали советские законы, производили массовые и необоснованные аресты».

Аресты и применение «мер физического воздействия» к «подозреваемым» продолжались и в последние предвоенные годы. Вместе с тем тенденция, порождённая сменой руководства НКВД и постановлением 17 ноября 1938 г., ощутимо снизила накал противостояния и смягчила атмосферу подозрительности в обществе. Перестали практиковаться открытые политические судебные процессы. Резко падает количество осуждённых, в 1939 г. их было 63 889 человек против 554 258 в 1938 г. Более того, начинается процесс частичной реабилитации. Так, из мест заключения освобождались многие офицеры, пострадавшие в годы «ежовщины». Перед войной в армию было возвращено из числа «несправедливо уволенных» 12 461 человек. В целом в этот период из лагерей на свободу вышло 223,6 тыс. невинно осуждённых и еще 103,8 тыс. – из колоний. С предвоенной реабилитацией связана деятельность И. Т. Голякова, ставшего в августе 1938 г. председателем Верховного суда СССР, а так же руководителя советской прокуратуры Вышинского, добивавшегося в этот период возвращения прокурорским работникам самостоятельности от НКВД и местных партийных органов.

Подводя общие итоги общественно-политического развития СССР в 1930 гг. следует еще раз выделить ключевое значение принятия новой Конституции 1936 г. Это событие стало действительной переломной вехой в эволюции советского режима. С момента принятия Конституции 1936 г. начинается медленный, противоречивый, но неуклонный процесс перемещения центра власти от партийных к советским (государственным) органам. Прежде всего, это коснулось высшего эшелона власти, где в конце 1930-х гг. происходит определённое перераспределение полномочий между прежде всесильным Политбюро и Советом Народных Комиссаров, который все в большей степени обретает значимость реального, полноценного правительства, формирующего политический и экономический курс страны. Об этой метаморфозе советской политической системы в предвоенные годы историки заговорили только в последнее время, после открытия архивных документов, ранее хранившихся под грифом секретно. К подобного рода выводам по данной теме пришли современные авторы самых разных направлений, в частности такие либеральные историки, как Хлевнюк, Н. Ломагин или такие исследователи-почвенники, как В. Кожанов, Ю. Жуков и другие. Отмечают парадоксальное двоевластие между Политбюро и Совнаркомом так же современные западные ученые, в частности Т. Ригби, С. Коткин и другие.

Происходящие в этот период перемены историки не в последнюю очередь связывают с тем, что в годы сталинских репрессий отмечается резкое ослабление партии и партийных органов (так называемый «разгром «ленинской гвардии»), в том числе погибают некоторые партийные функционеры, в прошлом видные члены Политбюро. Но только этим усиление государственных органов в противовес партийным объяснить невозможно, поскольку их кадры, в том числе кадры правительства также пострадали в годы «большой чистки». Очевидно, что в основе перераспределения властных полномочий между государственными и партийными структурами лежали все те же процессы, которые вызвали потребность в принятии новой советской Конституции, то есть процессы стабилизации того политического режима, который возник на базе революции 1917 года. Своеобразным внешним проявлением укрепления роли советского правительства при одновременном снижении властных полномочий партийных органов становится отказ Сталина на XVII съезде ВКП(б) в 1934 г. занять пост генсека и назначение его на пост Председателя Совнаркома, что произошло в самый канун войны с фашистской Германией – 4 мая 1941 г.

Как же все-таки с позиций сегодняшней эпохи оценивать то общество, которое возникает в нашей стране в результате непростого развития реформ политической системы в 1920-е и 1930-е гг. XX в.? Оно явно не было капиталистическим, так как рыночный механизм был в нем скован, введен в рамки государственного регулирования. Не было это общество и классическим социализмом, так как необходимого для гармоничного развития личности достатка еще не было, а свобода часто соседствовала с принуждением и подавлением. Еще в начале лета 1921 г. М. Ольминский с горькой иронией писал, уж «очень ненадёжными были бы те коммунисты, которых загнали в коммунизм угрозой расстрела». Как видим, рецидивы гражданской войны не были преодолены и в 1930 гг.

В наши дни стало модно для объяснения отмеченных социаль но-политических процессов 1920–1930 гг. прибегать к помощи так называемой «тоталитарной модели». К историкам-тоталитаристам принадлежит и упоминавшийся выше Баберовски. Возникновение тоталитарной школы, в рамках которой шло развитие этой концепции на Западе, можно отнести к 1930 гг. На ее возникновение серьезно повлияли работы одного из бывших лидеров Советского режима Л. Д. Троцкого, оказавшего к тому времени в вынужденной эмиграции. Ему принадлежит яркая критика той политической и теоретической линии, которой придерживался Сталин. Расцвет же тоталитарной школы приходится на 1950–1960 гг. прошлого века, то есть на особенно напряженный период холодной войны. Как пишет крупный американский историк Л. Холмс, «ослабление международной напряженности и облегченный доступ к архивным материалам способствовали отказу от нее многих ученых». Уже этот факт наводит на размышления о научной состоятельности тоталитаристской модели.

По словам современного российского историка А. Соколова, в тоталитарной модели имеются очевидные слабости, ставящие под сомнение ее применимость для анализа той конкретно-исторической ситуации, которая сложилась в СССР в интересующие нас годы. Не могут быть, в частности приняты такие ключевые ее звенья, как «тоталитарная личность» или «атомизированность советского общества». Не правомерно так же сводить главные инструменты власти в 1930 гг. только к насилию и пропаганде, односторонне трактовать роль массовых организаций. Несмотря на внешнее правдоподобие, считает историк, тоталитарная модель не объясняет всех господствовавших тогда процессов. К их числу могут быть отнесены возрастающая многополярность, неодномерность советского общества. В нем идут постоянные процессы складывания новых социальных слоев со своими ценностями, идеалами и интересами, что уже является достаточным опровержением концепций, считающих СССР тоталитарным государством. Тем не менее, не смотря на все свои недостатки, в последние десятилетия теория тоталитаризма воскресла на российской почве и вернулась на Запад. Впрочем, классическая тоталитарная школа теряет свою популярность повсеместно. Теперь уже можно говорить о неототалитаристской школе в историографии.

Анализ того непростого пути, который был проделан советским государством в предвоенную эпоху, заставляет искать ответы на вопрос о характере сложившего в нашей стране общества на совершенно иных основах, нежели предлагаемые тоталитарной школой. Представляется, что многие вопросы могут быть решены, если внимательно присмотреться, например, к идеям К. Маркса об особой роли государства на Востоке и к высказываниям В. И. Ленина о неизбежно азиатском лице русского социализма. Специфика производственных отношений сложившихся в 1930 гг. XX в. в СССР вполне укладывается в концепцию государственного социализма азиатского типа. Этот вывод уже не шокирует исследователей на Западе, возможно, он будет внимательно рассмотрен и в самой России.

Что же касается причин построения именно этого типа общества, то, как считает американский исследователь Д. Лоулер, «социализм ХХ в. стал, по большому счету, ответом … крупнейших государств докапиталистической эпохи на те сдвиги, которые повлек за собой процесс торжества мирового империализма». По мнению исследователя, сталинская Россия мобилизовала ресурсы традиционного общества «для создания технологической инфраструктуры современного государства», способного противостоять увеличивающейся экспансии западной цивилизации на Восток. Сама же попытка России сохранить свое лицо перед Западом прослеживается им еще со времен Петра Великого. «Утверждение сталинского “государственного социализма”, – пишет Д. Лоулер, – заключалось в использовании проверенных временем методов деспотического государства: отвечать на “вызов” торжествующего во всем мире капитализма, избегая в то же время травматических последствий капиталистического развития в эпоху империализма».

В отличие от стран, где действительно сложились тоталитарные режимы, в СССР всегда сохранялась потенциальная возможность внутренней демократизации. Более, того, как мы видели выше, сам режим предпринимал попытки демократических реформ. Можно утверждать, что с прихода большевиков к власти в 1917 г. и вплоть до начала фашистской агрессии 1941 г. советская политическая система эволюционировала от классовой диктатуры в сторону традиционной гражданской демократии. Процесс этот был труден, часто сопровождался всплесками насилия, но даже утверждение авторитарной системы личной власти Сталина «совсем не напоминало шествие победителей, походило скорее на тяжёлые, изнурительные бои с более слабым, но отчаянно сопротивляющимся противником». Именно это внутреннее сопротивление говорило еще об одной особенности общества, сложившегося в нашей стране. О наличии в обществе жизнеспособных сил свидетельствует и подвиг советского народа в Великой Отечественной войне. Сквозь существовавшие в системе многочисленные бреши пробивали себе дорогу трудовой героизм, высокие взлёты советского искусства и науки, позволившие