История и философия монергизма. Том 1. - Евгений Александрович Жуков

Это создаёт существенную догматическую проблему. Трулльский Собор не делал оговорок и не исключал отдельных канонов. Принятие Карфагена означало принятие всего комплекса антипелагианских постановлений — включая учение о передаче первородного греха от Адама.

Здесь мы подходим к центральному противоречию, которое требует богословского осмысления. Православное богословие формально признаёт авторитет Карфагенского Собора 418 года через рецепцию Трулльского Собора. Однако содержательно восточная традиция отвергает ключевой элемент карфагенского учения — передачу вины (лат. reatus) Адама его потомкам.

Современное православное богословие, как правило, различает повреждение природы (vitium) и вину (culpa). Грех Адама повредил человеческую природу, склонив её ко злу; эта повреждённость передаётся потомкам. Однако личная вина за грех прародителей не вменяется потомкам — они несут последствия греха, но не юридическую ответственность за него.

Такое понимание, при всей его богословской привлекательности, входит в прямое противоречие с тем, что утверждал Карфагенский Собор. Августин в трактате «О благодати Христовой и первородном грехе» приводит обширные выдержки из протоколов судебного разбирательства по делу Целестия на Карфагенском церковном суде 411 года. Председательствующий епископ Аврелий задаёт Целестию прямой вопрос:

«Получают ли [младенцы] вину преступления (culpam transgressionis) от того же источника греха (ex eadem origine peccati), от которого они рождаются?» (О благодати Христовой и первородном грехе. 2. 4. 3[193])

Это не частное мнение одного богослова. Это официальная формулировка соборного вопроса. Термин «culpa» — юридический термин, означающий именно вину, подлежащую осуждению, а не просто повреждение или склонность ко злу. Целестий уклонился от прямого ответа, заявив, что вопрос о передаче греха (tradux peccati) является «спорным». Собор осудил это уклонение.

Августин эксплицитно связывает протокол с соборными определениями. Целестий, отмечает он, признал крещение младенцев, но «не осмелился исповедать, что грех первого человека, омываемый в купели возрождения, переходит на них (transit in eos)». Формальные каноны Карфагенского собора 418 г. не содержат термина «culpa» — но судебный протокол 411 г. недвусмысленно свидетельствует: именно учение о передаче вины собор утверждал как кафолическую истину.

Здесь проявляется важный герменевтический принцип, который Августин демонстрирует в своём анализе: соборные каноны не существуют в вакууме. Их богословское содержание раскрывается через протоколы заседаний, письма отцов, дополнительные разъяснения. Формальное отсутствие термина в каноне не означает отсутствия соответствующего учения в соборном определении.

Когда епископ Аврелий спрашивал о «culpa transgressionis», а Целестий уклонялся от ответа, и Собор осуждал это уклонение — тем самым Собор утверждал именно то, от признания чего Целестий уклонился. Логика силлогизма неумолима: если А осуждается за отказ признать В, то осуждающий утверждает В.

Пелагианская позиция раскрывается в книге, которую Целестий представил на судебном разбирательстве в Риме. Он признавал: «Младенцы должны быть крещены для прощения грехов, согласно правилу вселенской Церкви». Августин проницательно замечает: если бы Целестий не говорил ничего другого, можно было бы подумать, что он признаёт прощение первородного греха при крещении младенцев. Однако Целестий отказывался признать, что младенцы несут вину Адама. Это богословская уловка: сохранить литургическую форму, опустошив её догматическое содержание.

Богословская значимость этого анализа выходит за рамки частной полемики с давно осуждённой ересью. Осуждение Римом учения Целестия и Пелагия было признано III Вселенским Собором в Эфесе. Эфесский Собор включил это осуждение в свои постановления, придав им вселенский авторитет. Трулльский Собор полностью включил постановления Карфагенских Соборов в число обязательных для всей Церкви.

Следовательно, отрицая учение о передаче вины (culpa) от Адама, восточное богословие вступает в противоречие не только с Карфагеном, но и с Эфесом и с Трулльским Собором. Протоколы Карфагенского Собора неопровержимо свидетельствуют: Собор утверждал именно передачу вины, а не только повреждения природы.

Это создаёт серьёзную экклезиологическую проблему. Если восточная традиция понимает первородный грех как повреждение (vitium), но не вину (culpa), она неизбежно расходится с соборным определением, получившим вселенское признание. Формальное принятие Эфеса и Трулльского Собора при отвержении богословского содержания Карфагена представляет собой непоследовательность.

Карфагенский Собор 418 года остаётся богословским камертоном антипелагианской полемики. Его девять постановлений очерчивают границы православного учения о грехе, благодати и спасении. Рецепция этих постановлений Трулльским Собором придала им вселенский статус — статус, который восточное православие не может игнорировать без ущерба для собственной экклезиологической последовательности.

Современное православное богословие стоит перед необходимостью либо принять учение о передаче вины Адама, как это вытекает из протоколов и канонов Карфагенского Собора, либо объяснить своё расхождение не просто с западной традицией, но с экуменическим наследием неразделённой Церкви. Третьего пути — формального принятия при содержательном отвержении — богословская честность не допускает.

Каноны Карфагена не могут быть препарированы избирательно: принять учение о необходимости благодати, но отвергнуть учение о вине Адама. Это единый богословский комплекс, утверждённый Вселенской Церковью. Протоколы судебного разбирательства по делу Целестия служат герменевтическим ключом к правильному пониманию канонов — и этот ключ недвусмысленно указывает на «culpa transgressionis» как центральный элемент соборного учения о первородном грехе.

Анализ постановлений

Комментарий к Постановлению 1

«Всякий, кто скажет, что первый человек Адам был сотворен смертным, поэтому и если бы он согрешил, и если бы не согрешил, он [все равно] умер бы телесно, то есть вышел бы из тела, [и потому эта смерть] — не воздаяние за грех, а необходимость природы, — таковой да будет анафема» (Постановление 1[194])

Формулировка первого постановления — «не воздаяние за грех, а необходимость природы» — воспроизводит центральный аргумент Августина против пелагианского понимания смерти. Этот аргумент заслуживает детального рассмотрения, поскольку он обнажает глубинное расхождение между двумя антропологическими моделями.

Августин неоднократно обращался к факту смерти младенцев как к неопровержимому доказательству передачи вины. Логика его рассуждения проста и неумолима: наказание предполагает вину. Если смерть есть наказание за грех (а Собор именно так понимает Быт. 2:17 и Рим. 5:12), то умирающий несёт вину. Младенцы умирают. Следовательно, младенцы несут вину — не за личные грехи, которых они совершить не могли, а за грех, унаследованный от Адама.

Пелагианская альтернатива — представить смерть как «необходимость природы» — разрывает эту связь между виной и наказанием. Если смерть естественна, она не требует вины для своего объяснения. Младенцы умирают не потому, что виновны, а потому, что таков порядок природы. Собор отвергает эту логику как несовместимую с библейским свидетельством.

Особую силу аргументу Августина придаёт его экзегеза Послания к Римлянам. Апостол Павел пишет: «Грех был в мире и до закона, но грех не вменяется, когда нет закона. Однако же смерть царствовала от Адама до Моисея и над несогрешившими подобно преступлению Адама» (Рим. 5:13-14).