Преданная. Любовь и долг - Лия Султан

— Нет, идеально, — шепчет Аяла.

Эльвира поправляет шлейф, а я беру такию обеими руками. Вышивка на ней такая же, как на платье и саукеле, которую Аяле наденут во время обряда «Ак жол», то есть прощания с отчим домом.

Аяла инстинктивно выпрямляет спину, когда я подхожу к ней.

— Готова? — тихо спрашиваю я.

Она делает глубокий вдох и слегка наклоняется. Я опускаю тюбетейку ей на голову, после чего стилист закрепляет её невидимками.

Я оставляю Аялу с подругами, которые окружили её плотным кольцом, ахают, поправляют фату, снимают на телефоны. Сейчас будет фотосессия, и Аяла попросила Аишу остаться. Моя девочка светится от счастья — это её первая свадьба, и ей всё интересно.

Мы с Эльвирой спускаемся вниз, и она вскользь говорит, что такси уже подъезжает.

— Хорошо. Ты потом скинь мне чеки, я оплачу дорогу туда и обратно.

— Жанель Алихановна, не нужно.

— Нужно, не спорь, — мягко перебиваю я. — Ты проделала огромную работу. Ты молодец.

— Спасибо, Жанель Алихановна.

Улыбнувшись ей и коснувшись пальцами гладких перил, я гляжу вниз, и что-то вдруг шевельнулось в сердце. Тамерлан-ага стоит посреди гостиной и говорит по телефону. В ту секунду, как мы достигаем середины лестницы, он поднимает глаза, и выражение его лица вмиг меняется, сделавшись внимательным, заострённым.

От этого взгляда внутри становится беспокойно. Не страшно, но тревожно, потому что он снова смотрит на меня не так, как прежде. А я мало того что это понимаю, ещё и не в силах сейчас отвести взор.

Оказавшись в гостиной, я замечаю, что накрыт низкий стеклянный столик: расставлены тарелки с печеньем, конфетами, фруктами, мясной и сырной нарезкой. Эльвира обращается к Тамерлану, благодарит за гостеприимство и прощается.

— Вам спасибо, — отвечает он коротко. — Рабига вас проводит.

Тамерлан зовёт свою домработницу, которая быстро прибегает, суетится, добродушно улыбается и передаёт Эльвире красочный бумажный пакет. Говорит, подарок и «саркыт». По казахскому обычаю хозяева дома или праздника заворачивают гостям с собой угощения.

Никто не останется голодным, пока есть подобные татешки. В такие моменты особенно остро чувствуешь тепло дома. Не роскошь, не размеры гостиной, не дорогую мебель, а простую заботу, впитанную с детства: накормить, собрать в дорогу, не отпустить с пустыми руками.

Эльвира смущённо отказывается, но женщина заставляет её взять гостинцы и провожает до двери. Мы с Тамерланом-ага остаёмся одни, и первые несколько секунд между нами повисает неловкая пауза, которую я пытаюсь разрядить словами:

— Там фотосессия, девочки скоро спустятся.

— Хорошо, — благодарно кивает он, высовывает правую руку из кармана, расстёгивает пуговицу на смокинге, который, надо признать, ему идет. — Спасибо вам, Жанель.

— Ну что вы, Тамерлан-ага, это моя работа.

— Мы с вами разве не договорились? Вы можете называть меня Тамерлан.

— Простите, — уголки губ едва дрогнули в улыбке. — Я ещё не привыкла.

— Ничего страшного, — спокойно отвечает он. — Привыкнете.

Последняя фраза звучит двусмысленно. Возможно, мне только кажется? Я отвожу глаза первой и делаю вид, что поправляю браслет на запястье.

— Присаживайтесь, — он жестом указывает на диван рядом со столиком, а сам садится напротив.

В комнату возвращается его помощница, добродушно улыбается мне и спрашивает, налить ли чай с молоком или без.

— Без, пожалуйста, — в ответ я тоже улыбаюсь и невольно перевожу взгляд на хозяина дома, который выглядит довольным и спокойным на своей территории.

Он кладёт руку на подлокотник и ждёт, пока я не сделаю первый глоток. Как эстет и большой любитель посуды, я подмечаю, какой красивый у него сервиз. Тамерлан, конечно, в этом не разбирается, но этот фарфор чудо как хорош — такой гладкий, невесомый, хрупкий. Надо потом поискать такой же.

— Угощайтесь, — прерывает мои думы хозяин, и я, очнувшись, тянусь за виноградинкой. С утра у меня во рту ни росинки не было, потому что нужно было подготовиться самой и подготовить Аишу.

— Какой вкусный виноград...

— Вы любите?

— Да, из всех фруктов больше всего я люблю виноград.

— Интересно, — усмехнувшись, он ставит чашку на блюдце и кладёт ногу на ногу.

На губах играет вежливая улыбка. Очень сдержанная, короткая, редкая. Появляется на лице только для избранных.

Если бы мне три года назад кто-то сказал, что я буду сидеть в доме дяди Тамерлана, пить с ним чай и вести светскую беседу о фруктах, я бы посмеялась и покрутила пальцем у виска. Но вот мы здесь, лицом к лицу, и неожиданно я больше не чувствую себя скованной в его присутствии. Наоборот. Меня пугает, насколько естественным вдруг становится это молчание между нами.

— Аяла очень волнуется, — снова возвращаюсь к его дочери. — Хотя старается держаться.

— Она всегда так, — тон меняется. — С детства. Если боится - вытягивается в струну.

— Да, точно, так и есть.

На несколько секунд снова становится тихо. В гостиной работает кондиционер, и по коже пробегают мурашки.

— Платье очень красивое. Вы проделали большую работу.

— Спасибо.

— Это правда.

Я поднимаю взгляд и тут же жалею об этом, потому что он смотрит прямо на меня. Сердце стремительно толкается о рёбра.

— Для Аялы это важно, — тихо отвечаю я. — Каждая девушка мечтает почувствовать себя особенной в такой день.

— А вы умеете это делать.

Я незаметно выдыхаю и сильнее сжимаю в ладони чашку. Боже, она такая лёгкая, что я, кажется, могу её разбить.

— Жанель, я хочу быть с вами честен, — начинает он и останавливается, чтобы убедиться, что полностью завладел моим вниманием. — Сегодня, когда я выдаю замуж единственную дочь, я хочу лишь одного: чтобы она была счастлива... Чтобы её муж любил и уважал её, а другая семья не мешала им строить свою жизнь.

— Тамерлан... — начинаю осторожно и тут же запинаюсь на имени.

Опасный разговор, который лучше не начинать. Но в его голосе сейчас нет привычной холодной вежливости и отстранённости, только решимость и, кажется, сожаление.

— Послушайте, Жанель. В своё время я очень ошибся. Я не буду говорить вам о своих мотивах, вы и так всё знаете. Но, — он на пару секунд останавливается и пристально глядит мне в глаза. В один миг этот взгляд проникает внутрь, и на самом дне души пробуждается что-то необъяснимое. — Но я прошу вас простить меня за то, что