Дракон и Некромант. Мой выбор - Ирина Савицкая

вцепилась в его волосы, потянула, заставляя запрокинуть голову, и провела губами по его шее, по ключице, по твердой груди, оставляя следы — не метки владельца, а карту желания.

Кайден перехватил ее руки, прижал их над головой, и на секунду замер — не проверяя, боится ли она, просто давая себе время перевести дух. Лиссандра смотрела на него снизу вверх — возбужденная, дерзкая, чужая и своя одновременно.

— Не останавливайся, — сказала она.

Он не остановился.

Они двигались порывисто, жадно, ломая ритм, сбивая дыхание, теряя простыни и чувство времени. В этой близости не было ни осторожности, ни нежности, ни страха, что кто-то кого-то сломает. Была только потребность — почти животная, первобытная. Было обладание — без слов, без обещаний. Было желание, которое они прятали месяцы, и наконец выпустили на волю.

Лиссандра царапала его спину, он сжимал ее бедра так, что должны были остаться синяки, и это было правильно — потому что синяки от нежности не оставляют следа, а синяки от страсти напоминают, что ты жив.

Когда все закончилось, они лежали в темноте, тяжело дыша, мокрые от пота, переплетенные, как корни старого дерева. Кайден не убрал руку с ее талии, не отодвинулся. Он лежал на спине, смотрел в потолок и ровно дышал.

— Ты зверь, — сказала Лиссандра, не открывая глаз.

— Ты первая начала, — ответил он, и в его голосе она услышала усмешку — довольную, мужскую, чуть наглую.

Она ткнула его локтем в бок, но без злости, и он притянул ее ближе, уткнулся носом в ее волосы, вдохнул запах — земли, дыма, пота, ее.

— Если мы так будем каждый день, — сказал он, — я не отвечаю за последствия.

— Какие последствия? — спросила она сонно.

— У тебя будет очень много синяков, — он погладил ее бедро, где уже проступали красноватые следы его пальцев.

— Не жалуюсь, — пробормотала она и провалилась в сон — глубокий, без сновидений, каким она не спала много лет.

Кайден еще долго смотрел на нее — на рассыпавшиеся по подушке волосы, на приоткрытые губы, на тень ресниц на щеках. Потом перевел взгляд на потолок, выдохнул и подумал: «Везет же некоторым».

Он не знал, кому именно везет — ей или себе. Да и неважно это было.

* * *

Утро пришло серым, но не тяжелым. Лиссандра проснулась от того, что его рука все еще лежала на ее талии, пальцы слегка сжались во сне, будто он боялся отпустить. Она не стала будить его, не убрала его ладонь — просто осторожно выскользнула из-под одеяла, умылась холодной водой из кувшина, натянула накидку и вышла в поле.

На краю той самой грядки, где три дня назад земля рассыпалась в прах, пробивался тонкий, бледный, еще совсем слабый зеленый росток. Он не стоял прямо — клонился, будто не верил, что имеет право жить, но все же тянулся вверх, к свету, к воздуху, к ней.

Лиссандра опустилась на колени, провела пальцем по его стебельку, не отрывая, не ломая — просто касаясь, чувствуя хрупкую, еще неокрепшую жизнь. Это не было чудом. Не было колдовством. Просто земля, вода, воздух, время — и кто-то, кто не побоялся ждать.

Она не улыбнулась широко, не заплакала от счастья. Просто кивнула — себе, ему, этому маленькому ростку, — и пошла дальше, к следующему сектору, где ждали ее сухие, мертвые на вид полосы.

Работа не закончилась. Она только начиналась. Но теперь она знала, что может идти не рывком, не на пределе, а просто — ровным, спокойным шагом. Шаг за шагом. Ритм за ритмом.

И этого было достаточно.

Глава 28 Пульс под кожей

Глава 28 Пульс под кожей

Утро началось не с будильного звона и не с шагов стражи за окном, а с резкой, подкатившей к горлу тошноты. Лиссандра проснулась от того, что мир вдруг перевернулся — она села, прижала ладонь ко рту, чувствуя, как желудок сжимается в тугой болезненный узел. Знакомый с детства запах сушеной мяты, который раньше успокаивал, теперь ударил в нос тяжелой, приторной волной, и заставил ее сделать несколько медленных, глубоких вдохов, чтобы не вырвало прямо на простыни.

Она опустила ноги на пол, босиком ступила на холодную каменную плиту, и этот холод помог — чуть-чуть, но отвлек. Сердце колотилось быстрее обычного, но это была не паника. Другое. Что-то внутри, глубоко, под ребрами, в самом центре ее тела, изменилось. Сдвинулось. Начало дышать в другом ритме.

Она подошла к зеркалу, вгляделась в свое отражение — бледное, с кругами под глазами, но живое. Провела пальцами по шее, по ключицам, по ребрам. Тело не изменилось внешне — живот все еще плоский, грудь не налилась, — но ощущалось иначе. Будто кровь стала гуще, тяжелее, будто каждая клетка вдруг начала работать с двойной нагрузкой. Дыхание укорачивалось само собой, кожа стала чувствительнее к сквознякам и прикосновениям — даже легкое движение воздуха от распахнутой форточки заставляло ее вздрагивать.

В висках пульсировала тихая, ровная нота — не головная боль, а просто фон, который она раньше не замечала. Не магический. Физический. Живой.

«Что-то случилось, — подумала она, прижимая ладонь к низу живота. — Что-то внутри» .

* * *

К полудню она спустилась в нижние покои академии, туда, где всегда пахло сушеными корнями, старой тканью и чем-то сладковатым — отварами, которые Марта готовила для рожениц. Старая травница встретила ее без лишних вопросов, молча усадила за деревянный стол, поставила перед ней кружку с теплым отваром из ромашки и пустырника.

— Пей, — сказала она, и это было не предложением, а распоряжением. — Не спеша, глоток за глотком.

Лиссандра пила, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, согревает желудок, успокаивает тошноту. Марта взяла ее за запястье — сухие, теплые пальцы легли на пульс, прощупали ритм. Потом Марта посмотрела цвет кожи на ладонях, пощупала лоб, попросила дышать глубже и медленно, считая про себя вдохи.

Никто не спешил. Никто не строил догадок вслух. Марта просто проверяла то, что знала по сорока годам работы с женскими телами, с сезонами, с ритмами, которые меняются не по приказу, а по природе.

— Три лунных цикла, — сказала она наконец, убирая руки. — Тело перестраивает работу. Кровь идет иначе, дыхание короче, магические потоки реагируют острее. Сейчас тебе лучше не тянуть силу, только ровный ритм. Если начнешь форсировать, тело заберет свое усталостью.