Генерал Карамба: Тень Кукулькана - Алексей Птица

Глава 13

Британский Гондурас

Личный секретарь, а по совместительству глава английской колониальной разведки в Британском Гондурасе, Фрэд Гуффис, постучавшись, вошёл в кабинет губернатора сэра Молони и бесшумно вручил ему только что полученную депешу из Лондона. Он замер у стола, дожидаясь, пока губернатор прочтёт её. Молони разорвал конверт, быстро пробежал глазами по строкам, и его лицо, обычно невозмутимое, на мгновение исказила гримаса раздражения. Он перечитал текст дважды, потом ещё раз, словно надеялся, что второе прочтение изменит смысл. Затем он отдал депешу обратно секретарю.

— Зафиксируйте её в журнале и подшейте в архив согласно утверждённому порядку, Фрэд.

— Есть, сэр! — отрапортовал тот, приняв депешу, и уже приготовился уйти, ожидая разрешения губернатора, но Молони не торопился. Он медленно поднялся из-за стола и подошёл к большой карте Центральной Америки, располагавшейся напротив. Карта на стене висела старая, с истёртыми краями, на ней цветными линиями были отмечены границы, которые десятилетиями оспаривали друг у друга две империи. Он провёл пальцем по извилистой линии, отмечающей границу Британского Гондураса, и замер.

— Что они там, в Лондоне, опять удумали? — пробормотал Молони, обращаясь скорее к самому себе, чем к Фрэду. Он знал, что секретарь не предаст его и не продаст, а наоборот, подскажет, поэтому не стеснялся говорить вслух то, что думает, ну или почти… Ведь они играли в одну игру, на одной стороне, просто каждый на своём месте.

— Не знаю, сэр, но догадываюсь, — ответил Гуффис, и в его голосе послышалась тень усмешки, которую он позволил себе только потому, что знал своего начальника достаточно долго.

— Догадки есть у всех, Фрэд, но я не понимаю, почему опять начались эти заигрывания с католической церковью. А тут ещё американцы… — Молони покачал головой, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. — Эти проклятые янки опять лезут в дела, которые их совершенно не касаются.

Он повернулся к столу и сел, но его взгляд всё ещё остался прикован к карте. Его пальцы легли на истёртый край старой бумаги, словно он пытался нащупать нить, которая вела к разгадке. Затем он заговорил, и голос его стал глубже, словно он извлекал из памяти давно забытое.

— Всё началось ещё в 1850 году, Фрэд, с Договора Клейтона-Булвера. Его подписали в Вашингтоне, девятнадцатого апреля. С американской стороны — госсекретарь Джон Клейтон, с нашей — сэр Генри Булвер. Как всегда в таких случаях, развели много шума: бумаги, печати, приличествующие случаю речи. Булвер потом говорил, что в тот день в Вашингтоне было сыро и промозгло, а в зале, где подписывали, пахло самой историей и старой кожей. Он вспоминал, как дождь барабанил в окна, а свечи в канделябрах чадили, оставляя восковые потёки на тяжёлой бархатной скатерти. Его рука, когда он ставил подпись, дрожала, то ли от холода, то ли от осознания того, что этот договор определит судьбу Центральной Америки на десятилетия. Но главное, что они тогда решили, или сделали вид, что решили — они договорились о строительстве канала. Американцы хотели строить его через Никарагуа, а у нас имелись свои виды на Центральную Америку. Поэтому договор должен был всё уладить.

Он усмехнулся, взял со стола тяжёлое пресс-папье и повертел его в руках, словно взвешивая тяжесть имперских решений.

— Они договорились, что ни одна из сторон не начнет строить канал без согласия другой, не станет укреплять и колонизировать этот регион. Но дьявол, как всегда, скрывался в мелочах. Слишком туманный язык, слишком много лазеек. Американцы считали, что мы должны отказаться от всех владений здесь. А мы, со своей стороны, настаивали, что договор лишь признаёт статус-кво, — он отложил пресс-папье и провёл рукой по лбу. — Конечно, пальмерстоновская «декларация», что договор не касается Британского Гондураса, лишь подлила масла в огонь. В общем, споры тянулись десятилетиями. Да ты и сам об этом прекрасно знаешь.

— Да, сэр, — ответил Фрэд, и в его голосе послышалось уважение к тому, как губернатор ворошил старые политические пласты, словно перебирая архивные документы.

Молони на какое-то время застыл, глядя на карту, где зелёным был отмечен Британский Гондурас. Затем продолжил, и голос его стал тише, почти заговорщицким.

— А потом, в 1859 году, мы заключили ещё один договор — договор Уайка-Айсиненны. Его подписали в Гватемале, 30 апреля. Со стороны Гватемалы — дон Педро де Айсиненна, министр иностранных дел, худой, нервный человек с бледным лицом и чёрными глазами, которые всё время бегали. Он метался по залу, то и дело поправляя манжеты, пока наши дипломаты ждали его подписи. Когда он наконец склонился над столом, его рука дрожала так сильно, что чернила размазались по краю пергамента. С нашей — сэр Чарльз Леннокс Уайк, плотный, с багровым лицом, привыкший к индийским ветрам, который смотрел на гватемальского министра с лёгкой, едва заметной усмешкой, словно всё происходящее было лишь спектаклем, в котором у него уже ведущая роль. Гватемала тогда, как и сейчас, считала, что мы отобрали у них землю. Потому и пришлось пойти на сделку: мы признаем их права на часть территории, а взамен они обязуются построить дорогу от Гватемалы до побережья. В итоге мы закрепили за собой более 22 тысяч квадратных километров, а Гватемала получила лишь обещание дороги, которое так и не выполнила, — Молони усмехнулся, но в усмешке его сквозила горечь. — С тех пор они требуют пересмотра условий, но у нас есть договор. А договор, даже если его условия выполнены не полностью, это всё равно договор. По крайней мере, так мы всегда считали.

Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как тяжесть прожитых лет оседает в плечах.

— Но самое забавное, — продолжил он, и голос его стал тише, словно он признавался в чём-то личном, — что американцы, которые так громко кричали о доктрине Монро, не упускали случая, чтобы подлить масла в огонь наших споров с Гватемалой. Потому что, — он сделал паузу, — ослабленная Британия в этом регионе — это усилившиеся Штаты, и они прекрасно это понимали.

Он взял в руки письмо, которое пришло из Лондона, и ещё раз пробежал его глазами, словно проверяя, не изменились ли слова за то время, пока он произносил эту тираду.

— А теперь, хотя уже наступил