Генерал Карамба: Тень Кукулькана - Алексей Птица

1895 год, они снова начинают давить, пользуясь отдалённостью Лондона, а министерство колоний, как всегда, ищет компромисс. Но я скажу, — он посмотрел в окно, где уже начинал разгораться день, и солнечные лучи проникали сквозь стекло, оставляя золотистые полосы на карте, словно само солнце указывало границы, которые они должны были защищать, — компромисс с янки — это шаг к тому, чтобы они отобрали у вас всё. Сначала они просят канал, потом отбирают влияние, а потом и саму колонию.

Он усмехнулся, но в усмешке его не оказалось веселья. В памяти всплыли картины недавнего прошлого, одна из них особенно яркая: как он сам стоял когда-то, ещё молодым чиновником, в длинном зале Государственного департамента в Вашингтоне. Тогда, как и всегда в юности, всё было по-другому. Он вспомнил запах полированного дерева и тяжёлых портьер, сухой треск бумаги, когда её разворачивали на длинном столе. Вспомнил, как за окном моросил дождь, как тяжёлые дождевые капли скатывались по мутному стеклу, а в зале было тепло и пахло воском, которым натирали полы. Он вспомнил тишину, которая предшествует подписанию, и сдержанные голоса дипломатов, обменивающихся последними поправками. В те дни он ещё верил, что бумага способна остановить империи.

— Знаете, что самое забавное, Фрэд? — сказал Молони, обращаясь к стене, на которой висела карта, но голос его был обращён к секретарю. — Я находился там в это время. В 1850 году, когда подписывали Клейтона-Булвера, я состоял молодым клерком в британской миссии. Видел, как они ставили свои подписи на этом проклятом договоре. Я стоял в углу и держал чернильницу, пока они писали, а за спиной слышался шум дождя, который барабанил по крыше здания. Тогда я думал: «Ну вот, теперь наступит мир, и мы сможем спокойно управлять колониями». Как же я ошибался⁈

Он замолчал, и тишина в кабинете стала почти осязаемой. Слышался только шум океана за окном и редкие крики чаек. Молони снова посмотрел на письмо, которое держал в руках секретарь. Он чувствовал, как его тяжесть давит на него, словно весь груз имперских проблем, свалившийся на его плечи.

— Теперь они захотят заключить новый договор, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась та особая усталость, которая приходит к человеку, когда он понимает, что время работает против него, — и когда придёт тому время, они подпишут его. Всё будет гораздо проще, чем в 1850-м. Никакой помпезности. Просто подпись, печать, и конец старой эпохе. Я уже не буду здесь, чтобы это увидеть, но я знаю, чем это кончится. Они отберут у нас канал. А потом и всё остальное, — он усмехнулся и махнул рукой. — Боже, сколько же можно! — после чего откинулся на спинку стула, уже предчувствуя, что всё только начинается.

В воздухе кабинета витал запах старой бумаги, морской соли и табака — запах империи, которая медленно, но верно уступала свои позиции новому миру.

— Сэр? — осторожно спросил Фрэд.

— Иди, Фрэд, — сказал Молони, не глядя на него. — Я знаю, что ты всё докладываешь своему начальству, но мы с тобой в одной лодке. И о тебе также докладывают всё, что знают, как и ты обо мне.

— Сэр, — дёрнул подбородком секретарь, и в его голосе послышалась едва заметная усмешка, — я знаю это. И поэтому тонуть мы будем вместе, сэр.

— Это радует, — философски заметил Молони. — Можешь идти. Мне нужно подумать, что делать дальше.

— Да, сэр.

Фрэд вышел, и дверь за ним закрылась с тихим, почти бесшумным щелчком. Молони остался один. Он снова посмотрел на карту, где зелёным цветом выделялся Британский Гондурас, и его взгляд остановился на извилистой линии границы с Гватемалой. За окном шумел океан, и Молони подумал о том, что в этом шуме слышится дыхание целой эпохи, которая уже начинает уходить, оставляя его наедине с собственными мыслями и письмами из Лондона. Он чувствовал, как этот день только начинается, и понимал, что его главные битвы ещё впереди.

* * *

Человек кардинала, расплатившись с контрабандистами за оружие и отдав последние указания вместе с приказами, уплыл на пароходе из порта Гватемалы. Он оставил Карлоса за старшего и ответственного за все поставки оружия этому Эрнесто де ла Барра, которого он сам стал звать Тенью Кукулькана. Называть его так посланник стал просто по факту, потому что это имя само прилипло к де ла Барра, как речной мох к камню.

Сейчас Карлос стоял на причале и смотрел, как пароход медленно отходит от берега, оставляя за собой мутный след пены, и чувствовал, как внутри появляется то особое напряжение, которое обычно начинается перед началом большого дела. Ветер с моря трепал его волосы, и он на мгновение закрыл глаза, вспоминая последнюю и пока единственную встречу с этим человеком.

Барра-Юм, или Тень, как он теперь его называл, оказался довольно молодым креолом, вступающим в полосу зрелости, загорелым под жарким солнцем Юкатана. Его лицо, заросшее густым волосом, которое он брил, видимо, очень редко, от случая к случаю, казалось обветренным и твёрдым, как старая кожа седла. Но самое главное, что запомнил Карлос, так это его глаза. Пронзительно пытливые, они, казалось, смотрели в самое сердце, пробиваясь сквозь любую маску, которую человек мог надеть. Карлосу становилось не по себе под этим взглядом, но он не отводил глаз, потому что знал: в таких встречах нельзя показывать слабость.

А ещё его удивило поразительное хладнокровие молодого человека, не свойственное испанцам, да и индейцам по большей части тоже. Нет, они могли стойко выдерживать тяготы и невзгоды, но их хладнокровие носило несколько другой характер: более терпеливый, какой-то внутренний. А в де ла Барра чувствовалось что-то иное: холодная, почти механическая выдержка, которая не позволяла ему ни колебаться, ни сомневаться. И чем ближе Карлос находился к нему, тем сильнее возникала уверенность, что этот человек не просто воин, а тот, кто знает, что делает, даже если сам ещё не до конца понимает, куда ведёт его путь.

А ещё он умел воевать. Возвращаясь обратно, Карлос услышал множество баек о нём от местных индейцев: как он в одиночку прорывался сквозь засады, как его люди шли за ним в огонь и в воду, как крусоб боялись его больше, чем самой смерти. И каждый индеец искренне считал, что в их вожака вселилась сама тень древнего бога майя, иначе ничем другим его способности они объяснить не могли. Карлос на этот