Чёрная Пятница! - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

И пахли куски не железом и не плотью. Тянуло от них дешевым паленым пластиком, как от китайской игрушки, забытой на батарее. И еще чем-то свежим и колким, как воздух после грозы.

Будто рубили госпожу Эрранти не по мясу, а по самой ее идее. По сути.

Шамхат тоже принюхалась, наморщила нос над платком.

— Фу. Милая, от тебя несет игрушечным драконом с рынка. Этой его… палкой. Надо же, горстка пластмассы, а какая глубина среза.

Корзина с ртом издала звук, от которого треснула ваза эпохи Мин в углу.

— Да-да, я поняла, ты его ненавидишь. Лежи ровно.

В другом конце гостиной жизнь текла куда приятнее.

Там, на массажном столе из цельного мрамора, лицом вниз лежала Каруми. Совершенно обнаженная, если не считать трех килограммов браслетов, которые она отказалась снимать даже под страхом складок на коже.

Стесняться было некого. Люди в этом доме проходили по категории «мебель и питомцы», а при питомцах, как известно, можно ходить хоть в чем, хоть без ничего.

Над Каруми возвышалась Илтани.

Старшая Сестра сняла пиджак, закатала белоснежные рукава и разминала сестре плечи с точностью часовщика и хваткой портового крана. Делала она это, разумеется, идеально. Илтани все делала идеально, и получала от этого факта отдельное, глубокое удовольствие.

— М-м-м… — простонала Каруми в подушку. — Сестрица… чуть левее… да-а… Откуда у тебя такие руки, ты же сроду не работала…

— Работала? — уточнила Илтани, вдавливая большие пальцы между лопаток. — Я властвую. В том числе над твоими зажимами. Вот этот, например, сидит тут с падения Ниневии. Распустился. Совсем страх потерял.

Хрустнуло так, что Гоша на стремянке присел.

— А-а-ах! — Каруми выгнулась, браслеты лязгнули. — Ой, мамочки… Сестрица, милая… для новичка ты очень хороша…

Тишина.

Гоша замер на стремянке. Шамхат замерла с иглой. Даже корзина с ртом притихла.

— Для… новичка, — медленно повторила Илтани.

— Я не то имела в виду! — пискнула Каруми, но было поздно.

Илтани наклонилась к самому уху сестры. Пальцы ее легли на две точки у основания шеи, о которых не пишут в учебниках по массажу, потому что учебники пишут смертные, а смертным такое знать рано.

— Сейчас, — прошептала Старшая бархатно, — я покажу тебе, девочка, что такое опыт четырех тысяч лет.

И нажала.

Что было дальше, Гоша предпочел не видеть, поэтому уткнулся лицом в люстру, которую как раз протирал. Судя по звукам, Каруми последовательно прошла стадии удивления, восторга, эйфории и легкой клинической смерти. Стол под ней мелко дрожал. Где-то на втором этаже сами собой распустились орхидеи Шамхат.

— Беру… свои слова… обратно… — прохрипела Каруми через минуту, стекая по мрамору. — Ты богиня. Всегда была. Прости, я дура.

— Разумеется, — согласилась Илтани и невозмутимо перешла к пояснице.

В ногах у Каруми расположилась Экемми. Стопами сестры она занималась лениво, вполсилы, потому что основное ее внимание было занято завтраком.

Завтрак стоял рядом на коленях. Мужчина лет сорока, в костюме, со стеклянным взглядом, устремленным в никуда. Голова его находилась аккурат на уровне колена Экемми, что было удобно.

Экемми размяла Каруми пятку, вздохнула и запустила руку мужчине прямо в макушку. Рука вошла легко, как в теплую воду.

— Июль девяносто восьмого… — пробормотала она из глубин мехового воротника, пошарив. — Дача, речка… ага, вот.

Из головы слуги она извлекла горсть черешни. Спелой, темной, с капельками влаги на боках.

Мужчина вздрогнул и тихо забормотал:

— Наша Таня громко плачет… уронила в речку мячик…

— Тише, тише, — Экемми забросила черешню под воротник и с наслаждением захрустела. — Тише, Танечка, не плачь.

Слуга затих. Экемми брезгливо вытерла пальцы о его волосы, снова запустила руку и достала персик. Целый, бархатный.

Посмотрела на него скептически, перевела взгляд на разомлевшую Каруми. Тяжело, мученически вздохнула, как человек, отдающий почку.

— На, — буркнула она, протягивая персик. — Только не чавкай. И это последний, у него там дальше одна ипотека.

— Ты прелесть, — Каруми впилась в персик, позволяя сестре кормить себя. — М-м, восемьдесят девятый год?

— Восемьдесят восьмой. Первая любовь, слева от косточки.

С дальней кушетки, из полумрака, в головы всем присутствующим просочился голос. Тихий, шелестящий, безнадежный.

«Ешьте, ешьте. Перед концом света надо хорошо питаться».

— Намтару, — не оборачиваясь, сказала Илтани. — Мы это уже обсуждали. Конец света отменяется.

«Не отменяется. Лишь переносится. Это разные вещи, сестра. Пес разрубил Эрранти, как колбасу на банкете. Значит, разрубит и нас. Я посчитала: у нас осталось примерно…»

— Намтару.

«…вечность, но испорченная», — упрямо закончила Намтару и умолкла, скорбно шурша шелком в темноте.

Килили не сказала ничего. Она сидела у окна в своей шляпе с вуалью и смотрела. На что именно, не знал никто, но у Гоши от этого взгляда чесалось между лопаток, хотя смотрели явно не на него.

Тем временем на дубовом столе наметился прогресс. Эрранти была собрана уже процентов на шестьдесят: торс, одна рука, обе ноги. Ноги, правда, пришлось привязать к столу шелковыми шнурами, потому что они порывались встать и пойти мстить самостоятельно, без остального комплекта.

Шамхат как раз потянулась к очередной корзинке и выудила оттуда нечто розовое и мускулистое.

— Так, а это у нас… язык. Куда же тебя… — она задумчиво повертела находку. — А знаешь что, милая? Пришью-ка я его пока на спину. Временно. Чтобы не потерялся.

И пришила. Тремя аккуратными стежками, между лопаток.

Эффект получился сокрушительный. Язык на спине немедленно заработал, и впервые за утро речь Эрранти зазвучала внятно, хоть и доносилась из неожиданного места:

— … убью! Расчленю! Сама! Своими руками! Обеими! Когда пришьешь вторую! Шамхат, ты специально⁈

— Конечно, специально, — нежно подтвердила Шамхат. — Иначе ты бы всю штопку проругалась мне в ухо. А так ругаешься в потолок, потолку не привыкать.

— Пришей рот на место, гадина сладкоголосая!

— Рот будет в свою очередь. Сначала печёночка. Она у тебя такая сочная, м-м-м…

— Какую очередь⁈ Ты меня как оливье собираешь!

— Уж какая есть. Скажи спасибо, что не Каруми штопает. Она бы тебе за каждый стежок счет выставила.

— Между прочим, да, — отозвалась с массажного стола Каруми, не открывая глаз. — Ручная работа, эксклюзив. Я бы взяла недорого. Год памяти за шов.

Язык на спине Эрранти изогнулся от возмущения.

— Слышали⁈ Вот! Вот об этом я толкую, курицы вы вавилонские! — голос ее набрал знакомую вулканическую мощь, оконные стекла отозвались тонким звоном. — Пока меня рубили в паштет! Пока я одна, ОДНА, дралась с этим псом и его пластмассовой зубочисткой! Чем занимались вы⁈

В гостиной наступила выразительная пауза.

— Ну почему сразу одна, — Илтани неспешно перешла к плечам Каруми. — Я, помнится, тоже участвовала.

— Ты — да! — тут же сдала назад