Чёрная Пятница! - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

мышами, потому что сам он охотиться не умеет, вон, еду из шуршащих пакетов достает, позорище. А теперь во взгляде читалось: «Ага. Значит, ты тоже умеешь. Ну-ну. Коллега».

— Не льсти мне, — сказал я. — Я всего лишь съел каплю мазута и отбился от Ктулху налоговым кодексом. Любой бы справился.

Котя моргнул. Медленно, одобрительно. У котов это высшая награда, между прочим.

— Денчик! — гулко булькнуло за спиной.

Я обернулся. На стеллаже за кассой, в трехлитровой банке, проснулся Толик. Его бледное лицо прижалось изнутри к стеклу, глаза навыкате изучали меня с явным интересом. Он шумно принюхался, хотя чем он нюхает без легких, оставалось загадкой аномальной анатомии.

— У-у-у, братуха… — протянул он с уважением. — Вот это от тебя шлейф плотный пошёл! Ты чё делал-то? Батину «Приму» без фильтра сжевал? Вместе с пачкой?

— Почти, — сказал я. — Дегустировал новинку ассортимента.

— М! Уважаю! — пробулькал Толик. — Мужской поступок. Я так в девятом классе гуталин нюхал на спор. Неделю потом цвета путал, зато авторитет у пацанов поднял. — Он помолчал и добавил уже другим тоном, настороженным: — Слышь, только это… ты на меня так не смотри, а?

— Как? — не понял я.

— Ну вот так. Оценивающе. Как продавец на весовой товар. Я жилистый, Денчик, честно. И рассол этот из меня всю мякоть выел. Невкусный я, зуб даю.

Я поймал себя на том, что действительно смотрю на банку как-то… инвентаризационно.

Тряхнул головой. Наваждение схлынуло.

— Расслабься, Толян. Ты у нас числишься как декор. Декор не едят, его амортизируют.

— Во! — обрадовался Толик. — Амортизируй меня, братуха, амортизируй. Это по-нашему.

Я дожевал лук, вытер слезы рукавом и подвел итог. Жив. В своем уме, насколько это вообще про меня можно сказать. Отрыгиваю чеками, свечусь по расписанию, кот записал меня в хищники, голова в банке боится быть съеденной.

Для первой капли, я считаю, отличный результат.

Бутылку я убрал обратно в Нижний Ящик, и мне почудилось, что квас внутри колыхнулся на прощание. Не угрожающе. Скорее как старый знакомый: до завтра, мол, в три тридцать три, не опаздывай.

— До завтра, — согласился я и задвинул ящик. — Только учти: завтра тоже будет лук. И статья двести двадцать один. Она еще хуже.

Ящик щелкнул замком. Терминал мигнул зеленым, и на экране на секунду высветилась строчка, которой я раньше не видел:

«Курс адаптации: 1/333. Продолжайте в том же духе, сотрудник».

Одна треть процента. Триста тридцать две капли впереди. Судя по словам Рейвера, мне вроде бы так много капель принимать не надо… До столовой ложки я доберусь за месяц, полтора.

Наверное.

А тут 333… на что Терминал меня подбивает?

Я посмотрел на Котю. Котя посмотрел на меня.

— Пошли спать, коллега, — сказал я. — Завтра у нас, судя по всему, длинный год.

Спать хотелось зверски, но после такого сразу лечь не вышло. Организм требовал посидеть, выдохнуть и обсудить произошедшее с кем-нибудь живым. Ну, или хотя бы с кем-нибудь говорящим.

Я развернул банку с Толиком лицом к себе и сел на табурет за кассой.

— Толян, — сказал я, — есть разговор.

— О! — оживилась голова. Лицо прижалось к стеклу, расплющив нос в белый пятак. — Наконец-то. А то сидишь тут ночами, шуршишь чем-то, лук грызешь как заяц-переросток. Давай, братуха, изливай душу. Толик слушает. У Толика теперь времени вагон, у Толика теперь вообще только время и осталось.

И я рассказал. Про клуб, про Рейвера, про новую фишку Профессора, который оказывается умеет в людей подсаживать чернильных тварей из формул. Про то, что магазин надо качать до второго уровня, а чтобы Система при этом не пустила в меня корни, как фикус в треснувший горшок, надо жрать аномальный квас по капле в три тридцать три…

Толик слушал внимательно, шевеля бровями. Брови у него работали за всю отсутствующую жестикуляцию сразу.

— Так, погодь, — сказал он, когда я закончил. — Давай по-пацански разложим. Ты, короче, бухаешь ядовитую дрянь малыми дозами, чтобы когда придет большая дрянь, тебе было пофиг?

— В целом да.

— Ну так это ж закалка! — обрадовался Толик. — Классика жанра! У нас Витек с третьего подъезда так же делал. Начал с пива, потом портвейн, потом стеклоомыватель. К тридцати годам его вообще ничего не брало. Ни водка, ни газ из баллончика, ни жена со сковородкой.

— И где сейчас Витек?

— В Госдуме… не, вру. В Твери. Но живой! Организм, Денчик, он привыкает ко всему, если по чуть-чуть и с уважением. Главное, закусывать не забывай. Ты вот луком закусываешь, это грамотно. Лук, он любую отраву перебивает. Мамка моя так говорила, а она в столовой работала, она в отраве понимала.

— Спасибо за экспертизу, — вздохнул я. — А то я переживал, что консультируюсь только с психопатом с катаной. Теперь у меня еще и советы по питанию от головы. Из банки. Полный набор.

— Не за что, братуха. С тебя пиво. Капни в рассол, а? За успешное начало курса лечения!

— Толик, тебе нельзя. Ты и так продукт брожения.

— Вот ты жмот, — вздохнула голова, пуская пузыри. — Ладно. Но ты это, Денчик… ты только вот чего. Раз уж пошел по этой дорожке, ты за собой следи, понял? У нас Серега один тоже начинал с малых доз. А потом раз, и уже разговаривает с трансформаторной будкой, и будка ему отвечает.

— И что с ним стало?

— Женился на будке… да шучу я, шучу! Не знаю, что с ним стало. Пропал Серега. Вот и я говорю: следи за собой.

На этой оптимистичной ноте я решил, что консилиум окончен. В этот раз ничего полезного из Толяна я не вытянул.

Встал, потянулся, хрустнул спиной. Поясница отозвалась привычным нытьем, и это было даже приятно: значит, я всё еще я, со всеми заводскими дефектами.

Оставалось прибрать рабочее место. Кассовую ленту скомкать, луковицу в пакет, ложечку в мусор.

Я наклонился за ложечкой, которая так и лежала на полу после своего замедленного полета. Поднял.

И замер.

Ложечка потяжелела. Ощутимо, раз в десять. Дешевый мутно-белый пластик стал глубоко-черным, матовым, с легким маслянистым отливом. Точь-в-точь обсидиан из кулона Леры.

— Так, — сказал я вслух. — А вот это уже не по чеку.

Я попробовал согнуть ее пальцами. Раньше такая ложка складывалась пополам от одного строгого взгляда. Теперь она даже не дрогнула. Я надавил сильнее, уперся большими пальцами, поднажал так, что побелели костяшки.

Ноль. С тем же успехом можно гнуть лом.

Постучал ею по прилавку. Вместо жиденького пластикового «тык-тык» раздался глубокий каменный стук, будто я долблю по столешнице куском гранита.

— Толян, — позвал я. — Глянь.