Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Угроза распада метрики, — повторил я. — Это они поймут?

— Поймут те, кому надо. Остальные поймут про чемодан.

Я посмотрел на карту. Потом на трещину над доской. Потом снова на значок, потому что так было спокойнее.

— Владимир Ильич, вопрос. А почему бы Марку не позвонить самому?

Пауза. Под капюшоном что-то изменилось, и я готов поклясться, что он усмехнулся, хотя видеть этого не мог.

— Не могу, — сказал Марк. — Меня не существует с тысяча девятьсот девяносто четвёртого года.

— Но почему тогда именно я?

— Потому что никто кроме тебя эту симку не активирует. У тебя… генетика хорошая.

Генетика? Мда, придумал же отмазу… За то, что я сейчас собирался сделать, мне не полагалось ни оклада, ни процента, ни хотя бы пакета-майки по себестоимости. Бесплатная переработка на чужой территории по просьбе сущности, которая… кхм… не существует с девяносто четвертого.

Если бы такое предложил Директор, я бы уже торговался.

— Владимир Ильич, — сказал я значку. — Занесите в протокол, что я это делаю по доброй воле. Чтобы потом никто не сказал, что кассир работал бесплатно из-за глупости.

— Не за бесплатно, — сухо произнес он. — Профессор обещал отблагодарить. Считай это нашим первым поручением. Хлопоты Промтех щедро оплатит.

— Ловлю на слове, Владимир Ильич, — кивнул я.

Лера, нас внимательно слушавшая, прищурилась.

Достав из кармана мультитул, я выщелкнул из него тонкий штырь для лотка и вытолкнул из телефона свою симку. Её сунул за щеку, как хомяк: карманы были заняты горячей бумагой и советскими монетами, а класть на стол рядом с чёрными полосами не хотелось. Чёрную карту я подцепил ногтем.

Пластик обжёг холодом. Я быстро вложил карту в лоток, лоток в телефон, и экран моргнул.

На секунду картинка стала негативной. Белое чёрным, чёрное белым, мои ярлыки превратились в фотографии из детского сада наоборот, а иконка банка загорелась так, будто у меня минус на счёте. Потом всё вернулось.

Только в углу, где обычно висело «LTE», горел новый значок. Восьмёрка, лежащая на боку. Символ бесконечности. Полная шкала сигнала.

— Владимир Ильич, — сказал я. — Какой у тебя оператор?

— Самый большой. Как и все в СССР, — произнес он, и мне даже показалось, что я слышу в его голосе усмешку.

Попытка шутки удалась.

Я открыл номеронабиратель и набил три цифры. Один, один, два. Палец завис над зелёной трубкой, и я поймал себя на глупой мысли: если сейчас это окажется обычная экстренная служба и я скажу про чемодан, меня посадят. Вот просто по-человечески посадят, и никакой Ильич не поможет.

Нажал.

Гудков не было. Ни одного. Трубку сняли раньше, чем я успел донести телефон до уха, и я услышал дыхание, ровное и очень тихое, а потом голос.

— Служба сто двенадцать, слушаю.

Женщина. Немолодая, судя по тембру. Голос был усталым, как у диспетчера на восемнадцатом часу смены, когда вопросы уже не воспринимаются как вопросы, а просто как шум, который надо перевести в код.

Только усталость эта была странной. Слишком ровной. Ни одной ноты вверх или вниз, как будто фразу прочитала не женщина, а запись женщины, которую слушали слишком много раз.

Я включил режим логиста. Тот, в котором звонишь на склад и не даёшь себе удовольствия поздороваться.

— Бомба в Промтехе. Главный корпус, подвал. Чёрный чемодан с таймером. — Я сделал вдох и добавил, стараясь произнести это как заводской артикул: — Угроза распада метрики. Эвакуируйте людей, у нас тут форс-мажор.

Пауза. Не долгая, секунды две, но я успел услышать в трубке странное нечто. Что-то вроде… ветра в длинной трубе?

— Код принят, — сказала женщина. Ни удивления, ни уточняющих вопросов, ни «назовите ваше имя». — Эвакуация одобрена. Списание студентов отменено.

— Списание чего?

— Пожалуйста, покиньте зону до того, как ОНО…

Связь оборвалась. Ровно на этом слове, без хрипа и без помех, будто кто-то с той стороны аккуратно перерезал провод ножницами.

Экран погас. Не выключился, а именно погас, как лампа, у которой сгорела нить. Я тряхнул телефон, нажал кнопку, ничего.

Потом внутри что-то тихо захрустело. А потом зашуршало.

Та-а-а-а-к… я надеюсь, оно не жрет мой телефон изнутри?

Я вытолкнул лоток мультитулом. Чёрной карты в нём не было. На её месте оказалась горка серого пепла, лёгкого, как сигаретный, и он уже сыпался в щель, туда, где у телефона были внутренности, которые я оплачивал в рассрочку девять месяцев.

— Ну класс, — сказал я. — Тариф «Один звонок». Без абонентской платы, без сети и без телефона.

— Ты ещё симку свою за щекой держишь, — заметила Лера.

— Это единственное, что у меня осталось от оператора.

Я кое-как вытряхнул пепел и сунул телефон в карман, к горячему листу. Остатки пепла в нём пересыпались с шорохом при каждом движении, как песок в детской игрушке.

Марк всё это время стоял и смотрел вверх. Я тоже поднял голову. Трещина от угла доползла до середины потолка и остановилась, из неё периодически сыпалась чёрная соль. Внизу Рябов писал «Х», девчонка на ряд ниже роняла ручку, Стас пил бесконечный кофе и, кажется, был единственным, кто кайфовал от происходящего.

Двадцать секунд.

Я их посчитал по дедовским часам, потому что они шли как обычно. На двадцать первой по всему зданию взвыла сирена.

Не пожарная пищалка, какие ставят в ларьках, а старая, советская. Включалась она, я подозреваю, последний раз на учениях в восьмидесятых. Она набирала тон медленно, откуда-то снизу, как большой мотор, и когда добралась до верха, зазвенели стёкла.

И реальность отпустило.

Я это скорее почувствовал, чем увидел. Крен, который сидел у меня в затылке с самого входа, выправился, как палуба, когда волна прошла. Ручка на ряду ниже стукнула о пол и осталась там, девчонка ругнулась и полезла под стол. Рябов моргнул, посмотрел на доску, где стояла одна большая «Х», и стёр её с недоумением человека, который не помнит, зачем это написал.

Стас допил кофе. Опустил стакан, посмотрел внутрь и поморщился.

— Ну вот, — сказал он с обидой. — Бесконечный кофе закончился. Прощай, стартап… А так всё хорошо начиналось.

— Всем без паники на выход! — Рябов уже стоял у двери и махал рукой. — Организованно! Телефоны, сумки, не толкаемся! Сирена не