Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

бодрящ и освежающ, что я принял его за возвращение здоровья. «Полина, – подумал я, ведя маленькую кобылку, чтобы оседлать ее, – только будь здорова, как я, и мы с тобой еще поохотимся на бизонов за этими горами». Но едва мы сели верхом и отправились в путь, как мгновенный жар прошел. Снова я висел в седле, как обычно, едва способный держаться прямо.

«Посмотри туда, – сказал Раймонд, – видишь ту большую лощину? Индейцы, должно быть, пошли туда, если они вообще проходили здесь».

Мы достигли прохода, похожего на глубокую выемку, врезанную в горный хребет, и здесь скоро различили муравейник, исчерченный отметиной от шеста вигвама. Этого было вполне достаточно; теперь не могло быть сомнений. По мере того как мы ехали дальше, проход сужался, индейцы были вынуждены идти более скученно, и следы становились многочисленными и отчетливыми. Проход заканчивался каменистыми воротами, ведущими вверх по трудному проходу между двумя отвесными горами. Здесь трава и сорняки были истоптаны в крошево прошедшей толпой. Мы медленно двигались по камням вверх по проходу; и таким утомительным образом мы продвигались час или два, голые утесы, сотни футов высотой, вздымаясь по обе стороны. Раймонд со своим выносливым мулом был на несколько саженей впереди меня, когда мы подошли к подножию подъема, более крутого, чем остальные, и который, как я надеялся, мог оказаться самой высокой точкой теснины. Полина напряглась, поднимаясь на несколько ярдов, стоная и спотыкаясь, а затем замерла на месте, не в состоянии идти дальше. Я спешился и попытался вести ее; но мои собственные истощенные силы скоро иссякли; поэтому я ослабил повадок на ее шее и, привязав его к своей руке, пополз на четвереньках. Я достиг вершины, совершенно изможденный, капли пота стекали со лба. Полина стояла как статуя рядом со мной, ее тень падала на раскаленную скалу; и в этой тени, ибо другой не было, я лежал некоторое время, едва способный пошевелить конечностью. Вокруг черные утесы, острые как иглы на вершине, стояли, пылая на солнце, без дерева, куста или травинки, чтобы покрыть их отвесные склоны. Вся сцена казалась иссушенной безжалостным, невыносимым зноем.

Через некоторое время я смог снова сесть верхом, и мы двинулись дальше, спускаясь по каменистой теснине на ее западной стороне. Думая об утреннем путешествии, мне иногда казалось, что было что-то смешное в моем положении; человек, вооруженный до зубов, но совершенно неспособный сражаться и в равной мере убегать, пересекающий опасную глушь на больной лошади. Но эти мысли были ретроспективными, ибо в то время я был в слишком серьезном настроении, чтобы питать очень живое чувство комического.

Подпруга седла Раймонда сползла; и пока я ехал вперед, он останавливался позади, чтобы починить повреждение. Я подъехал к вершине небольшого склона, где мой глаз встретил самое желанное зрелище: уголок свежей зеленой травы, уютно устроившийся среди скал, с одной стороны солнечные кусты, а с другой – косматые старые сосны, наклоняющиеся вперед со скал. Пронзительный знакомый голос приветствовал меня и вернул к дням детства; это был голос насекомого, называемого новоанглийскими школьниками «цикадой», которое цепко держалось среди нагретых ветвей старых сосен. Затем, когда я проходил мимо кустов, мое ухо уловило тихий звук падающей воды. Полина сама повернула и, пробившись сквозь ветви, мы нашли черную скалу, нависающую прохладным зеленым навесом. Ледяной поток изливался с ее боку в широкий бассейн из белого песка, откуда у него не было видимого выхода, но он просачивался в почву внизу. Пока я наполнял жестяную кружку у источника, Полина жадно погружала голову глубоко в водоем. Другие посетители были здесь до нас. Вокруг в мягкой почве были следы лося, оленя и снежного барана Скалистых гор; и гризли тоже оставил недавние отпечатки своей широкой лапы с устрашающим набором когтей. Среди этих гор был его дом.

Вскоре после того, как мы покинули источник, мы нашли маленькую травянистую поляну, окруженную горами и отмеченную, к нашей великой радости, всеми следами индейского лагеря. Натренированный глаз Раймонда обнаружил определенные знаки, по которым он узнал место, где был поставлен вигвам Рейналя и где были привязаны его лошади. Я подошел и стоял, глядя на это место. У Рейналя и меня, я полагаю, едва ли были общие чувства. Мне не нравился этот тип, и меня сильно озадачивало, почему я должен с таким интересом смотреть на пепел его костра, когда между ним и мной, казалось, не было иной связи симпатии, кроме тонкой и ненадежной связи родственной расы.

Через полчаса после этого мы выбрались из гор. Перед нами лежала равнина, совершенно бесплодная и во многих местах густо населенная маленькими луговыми собачками, которые сидели у входов в свои норы и лаяли на нас, когда мы проезжали. Равнина, как мы думали, была около шести миль шириной; но нам потребовалось два часа, чтобы пересечь ее. Затем перед нами поднялся другой горный хребет, более величественный и дикий, чем предыдущий. Из густых зарослей, одевавших склоны на тысячу футов, вздымались черные скалы, все наклоненные в одну сторону и разбитые бурями и громом в мрачные и угрожающие формы. Когда мы вступили в узкий проход по следу индейцев, они нависали ужасающе с одной стороны, над нашими головами.

Наш путь лежал сквозь густые леса, в тени и мерцающем солнечном свете нависших ветвей. Как бы я хотел воскресить в памяти все поразительные сочетания, которые представлялись, когда, извиваясь от одной стороны прохода к другой, чтобы избегать его препятствий, мы могли видеть, мелькая сквозь листву, ужасающие формы гигантских утесов, которые временами, казалось, зажимали нас справа и слева, впереди и позади! Ещё одна сцена через несколько мгновений приветствовала нас: участок серых и солнечных лесов, изрезанный холмами и ложбинами, оживленный птицами и усыпанный цветами. Среди прочих я узнал мягкий свист малиновки, старого знакомого друга, которого едва ожидал встретить в таком месте. Шмели тоже тяжело жужжали вокруг цветов; и среди них мой глаз поймал вид живокости, более уместной, казалось бы, в культурных садах, чем в отдаленной глуши. Мгновенно она вызвала множество дремлющих и приятных воспоминаний.

Оставив позади это место и его ассоциации, вскоре предстало зрелище, характерное для того воинственного края. На открытом пространстве, огороженном высокими скалами, стояли два индейских укрепления квадратной формы, грубо сложенные из палок и бревен. Они были несколько разрушены, вероятно, построенные в прошлом году. Каждый мог вмещать около двадцати человек. Возможно, в этом мрачном месте какой-то отряд был окружен врагами, и эти хмурые скалы и обожженные деревья могли не так давно взирать на битву, не занесенную в летописи и неизвестную. Однако если какие-то следы кровопролития оставались, они были полностью скрыты кустами и высокой сорной травой.

Постепенно горы расступались, и проход расширялся в равнину, где мы снова нашли следы индейского лагеря. Прямо перед нами были деревья и кусты, и мы остановились здесь на час отдыха и подкрепления. Когда мы закончили нашу трапезу, Раймонд высек огонь и, закурив трубку, сел у подножия дерева курить. Некоторое время я наблюдал, как он выпускает клубы дыма с необычайно серьезным лицом. Затем медленно вынув трубку из губ, он поднял глаза и заметил, что нам лучше не идти дальше.

«Почему нет?» – спросил я.

Он сказал, что страна становится очень опасной, что мы вступаем во владения Шошонов, Арапахов и Гро-вантров, и что если какая-нибудь из их бродячих групп встретит нас, это будет стоить нам жизни; но он добавил с грубой верностью, которая почти примирила меня с его глупостью, что он пойдёт куда я пожелаю. Я велел ему привести животных, и, сев на них, мы продолжили путь. Признаюсь, когда мы двинулись вперед, перспектива казалась лишь