Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

Все теснее и теснее скалы смыкались вокруг нас, становясь выше и круче и все больше и больше сжимая наш путь. Наконец мы вступили в теснину, которой я никогда не видел равной. Гора была рассечена сверху донизу, и мы ползли по дну расселины, в сырости и мраке, с лязгом копыт о рыхлые галечные камни и хриплым рокотом капризного ручья, который сопровождал нас. Иногда вода, пенясь среди камней, покрывала весь узкий проход; иногда, отступая в сторону, она давала нам возможность пройти, не замочив ног. Глядя вверх, мы могли видеть узкую ленту ярко-синего неба между темными краями противоположных утесов. Это длилось недолго. Проход скоро расширился, и солнечные лучи проникли вниз, сверкая на черной воде. Теснина расширялась до многих саженей в ширину; кусты, деревья и цветы вырастали у ручья; утесы покрывались кустарником, цеплявшимся в каждой расщелине, и окаймлялись деревьями, росшими вдоль их солнечных краев. Затем мы снова двигались в темноте. Проход, казалось, был около четырех миль длиной, и прежде чем мы достигли его конца, некованые копыта наших животных были плачевно разбиты, а их ноги порезаны острыми камнями. Выйдя из гор, мы нашли другую равнину. Вокруг нее стоял круг высоких утесов, казавшихся воплощением тишины и уединения. Здесь снова индейцы стояли лагерем, и вполне могли, после того как прошли с их женщинами, детьми и лошадьми через пропасть позади нас. За один день мы совершили путешествие, которое стоило им трех.

Единственный выход из этого амфитеатра лежал через холм высотой около двухсот футов, на который мы с трудом поднялись. Глядя с вершины, мы увидели, что наконец свободны от гор. Прерия расстилалась перед нами, но такая дикая и изрытая, что вид повсюду был прегражден. Далеко слева от нас один высокий холм вздымался к небу, на гладкой, бледно-зеленой поверхности которого были различимы четыре медленно движущиеся черные точки. Это, несомненно, были бизоны, и мы приветствовали это зрелище как доброе предзнаменование; ибо где были бизоны, там, вероятно, можно было найти и индейцев. Мы надеялись в ту же ночь достичь селения. Мы стремились к этому по двойной причине, желая положить конец нашему утомительному путешествию и зная, кроме того, что хотя войти в селение средь бела дня было бы вполне безопасным экспериментом, однако стать лагерем в его окрестностях было бы опасно. Но пока мы ехали, солнце садилось, и скоро было в получасе от горизонта. Мы поднялись на холм и осмотрелись в поисках места для нашего лагеря. Прерия была подобна бурному океану, внезапно застывшему, когда его волны были на высоте, и она лежала наполовину в свете и наполовину в тени, ибо богатый солнечный свет, желтый как золото, изливался на нее. Повсюду росли грубые кусты дикого шалфея, его тусклый бледно-зеленый цвет покрывал холмы и лощины. Однако недалеко перед нами яркая зеленая линия травы вилась по равнине, и то тут, то там на ее протяжении темно поблескивала вода. Мы спустились к ней, развели огонь и отпустили наших лошадей пастись. Это был маленький журчащий ручей, который на несколько ярдов по обоим берегам превращал бесплодную прерию в плодородье, и кое-где он расширялся в глубокие водоемы, где бобры запрудили его.

Мы положили наш последний оставшийся кусок антилопы перед скудным огнем, печально размышляя об истощенном запасе провизии. Как раз тогда огромный серый заяц, характерный для этих прерий, подпрыгивая, приблизился и уселся в пятидесяти ярдах, чтобы посмотреть на нас. Я бездумно поднял ружье, чтобы застрелить его, но Раймонд крикнул мне не стрелять из боязни, что звук выстрела достигнет ушей индейцев. В ту ночь впервые мы задумались, что опасность, которой мы подвергались, была несколько серьезного характера; и для тех, кто не знаком с индейцами, может показаться странным, что наши главные опасения происходили от предполагаемой близости людей, которых мы намеревались посетить. Если бы какая-нибудь забредшая группа этих верных друзей увидела нас с вершины холма, они, вероятно, вернулись бы ночью, чтобы ограбить нас, отняв лошадей и, возможно, скальпы. Но мы были в прерии, где гений места воюет со всеми нервными опасениями; и я полагаю, что ни Раймонд, ни я не задумывались дважды об этом вечером.

Пока он присматривал за животными, я сидел у огня, занятый новым делом выпечки хлеба. Посуда была самой простой и примитивной, состоя из двух палок, наклоненных над углями, одним концом воткнутых в землю, в то время как тесто было скручено спиралью вокруг другого. При таких обстоятельствах весь эпикуреец в природе человека склонен пробуждаться в нем. В воображении я снова посетил далекие обители хорошей еды, не Франскати или Труа Фрер Провансо, ибо это был бы слишком крайний полет; но не что иное, как скромный стол моего старого друга и хозяина, Тома Кроуфорда, из Белых гор. По странному повороту, сам Том, которого я хорошо помню, считал воплощением всего дикого и похожего на жителя глуши, теперь предстал передо мной как ангел-служитель уюта и хорошей жизни. Будучи утомленным и сонным, я начал дремать, и мои мысли, следуя той же цепочке ассоциаций, приняли другую форму. В полудреме я увидел себя окруженным горами Новой Англии, оживленными водопадами, их черные скалы оттененные молочно-белыми туманами. За эту грезу я заплатил быструю цену; ибо хлеб был черным с одной стороны и мягким с другой.

Восемь часов Раймонд и я, положив головы на седла, лежали без чувств, как бревна. Желтая голова Полины была протянута надо мной, когда я проснулся. Я встал и осмотрел ее. Ее ноги действительно были ушиблены и распухли от вчерашних происшествий, но глаза были ярче, движения живее, и ее таинственный недуг заметно ослабел. Мы двинулись дальше, надеясь в течение часа увидеть индейское селение; но снова нас ждало разочарование. След исчез, растворяясь на твердой и каменистой равнине. Раймонд и я разделились, объезжая с боку на бок, тщательно исследуя каждый ярд земли, пока наконец я не различил следы шестов вигвамов, проходящие рядом с грядой скал. Мы снова начали следовать за ними.

«Что это за черное пятно там на прерии?»

«Похоже на мертвого бизона», – ответил Раймонд.

Мы поехали к нему и обнаружили, что это огромная туша быка, убитого индейцами, когда они проходили. Спутанная шерсть и клочья шкуры были разбросаны повсюду, ибо волки веселились над ней и выели всю внутренность. Она была покрыта мириадами больших черных сверчков, и по виду она, несомненно, пролежала там четыре или пять дней. Зрелище было крайне обескураживающим, и я заметил Раймонду, что индейцы могут быть еще в пятидесяти или шестидесяти милях перед нами. Но он покачал головой и ответил, что они не смеют идти так далеко из страха перед своими врагами, Шошонами.

Вскоре после этого мы снова потеряли след и поднялись на соседний гребень, совершенно в растерянности. Перед нами лежала совершенно плоская равнина, расстилающаяся вправо и влево без видимого предела и ограниченная впереди длинной изломанной линией холмов в десяти или двенадцати милях расстояния. Все было открыто и видно, но ни бизона, ни индейца не было видно.

«Видишь это? – сказал Раймонд. – Теперь нам лучше повернуть назад».

Но так как буржуа Раймонда думал иначе, мы спустились с холма и начали пересекать равнину. Мы зашли так далеко, что я прекрасно знал, что ни конечности Полины, ни мои собственные не смогут доставить меня обратно в форт Ларами. Я считал, что линии целесообразности и склонности совпадают точно, и что самый благоразумный курс – продолжать вперед. Земля непосредственно вокруг нас была густо усеяна черепами и костями бизонов, ибо здесь год или