Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

вход, и, наклонившись, вошел в жилище Большой Вороны. Там в тусклом свете я мог видеть вождя, сидящего с одной стороны на куче бизоньих шкур. Он приветствовал меня гортанным «Хау, кола!» Я попросил Рейналя сказать ему, что Раймонд и я пришли жить с ним. Большая Ворона издал еще одно тихое восклицание. Если читатель думает, что мы несколько бесцеремонно вторглись, я прошу его заметить, что каждый индеец в селении счел бы себя удостоенным чести, если бы белые люди оказали такое предпочтение его гостеприимству.

Скво расстелила для нас бизонью шкуру на месте гостя у входа в вигвам. Наши седла внесли внутрь, и едва мы уселись на них, как место наполнилось индейцами, которые толпой пришли посмотреть на нас. Большая Ворона достал свою трубку и набил ее смесью табака и шонгаши, или коры красной ивы. Она пошла по кругу, и оживленная беседа завязалась. Тем временем скво поставила перед двумя гостями деревянную миску с вареным бизоньим мясом, но, к несчастью, это был не единственный пир, который нам предстояло вынести. Быстро, один за другим, мальчики и молодые скво просовывали головы в отверстие, чтобы пригласить нас на различные пиры в разных частях селения. Полчаса или более мы активно переходили от вигвама к вигваму, пробуя в каждом миску мяса, поставленную перед нами, и вдыхая одну-две затяжки из трубки хозяина. Гроза, угрожавшая уже некоторое время, теперь началась всерьез. Мы перешли к вигваму Рейналя, хотя он едва заслуживал это название, ибо состоял лишь из нескольких старых бизоньих шкур, натянутых на шесты, и был совершенно открыт с одной стороны. Здесь мы уселись, и индейцы собрались вокруг нас.

«Что это, – спросил я, – что вызывает гром?»

«Я думаю, – сказал Рейналь, – что это большой камень, катящийся по небу».

«Весьма вероятно, – ответил я, – но я хочу знать, что индейцы думают об этом».

Тогда он перевел мой вопрос, что, казалось, вызвало некоторые сомнения и споры. Очевидно, было различие во мнениях. Наконец старый Мене-Сила, или Красная Вода, который сидел сам по себе в стороне, поднял свое морщинистое лицо и сказал, что всегда знал, что такое гром. Это была большая черная птица; и однажды он видел ее во сне, пикирующую с Черных холмов, с ее громко ревущими крыльями; и когда она хлопала ими над озером, они высекали молнию из воды.

«Гром плохой, – сказал другой старик, сидевший закутанный в свой бизоний плащ, – он убил моего брата прошлым летом».

Рейналь по моей просьбе попросил объяснений; но старик упрямо молчал и не поднимал глаз. Через некоторое время я узнал, как произошел несчастный случай. Убитый человек принадлежал к обществу, которое среди прочих мистических функций претендовало на исключительную силу и привилегию сражаться с громом. Всякий раз, когда приближалась буря, которую они желали отвратить, громоборцы брали свои луки и стрелы, свои ружья, свой волшебный барабан и нечто вроде свистка, сделанного из кости крыла боевого орла. Так экипированные, они выбегали и стреляли в нависающую тучу, выкрикивая, вопя, свистя и ударяя в барабан, чтобы напугать ее обратно. Один раз после полудня надвигалась тяжелая черная туча, и они отправились на вершину холма, где применили всю свою магическую артиллерию против нее. Но неустрашимый гром, отказываясь быть испуганным, продолжал двигаться прямо вперед и метнул яркую вспышку, которая поразила одного из них насмерть, как раз когда он потрясал своим длинным копьем с железным наконечником против нее. Остальные разбежались и с воплями в экстазе суеверного ужаса помчались обратно в свои вигвамы.

Вигвам моего хозяина Конгра-Тонги, или Большой Вороны, представлял собой живописное зрелище тем вечером. Двадцать или более индейцев сидели вокруг в кругу, их темные обнаженные фигуры едва виднелись в тусклом свете тлеющего огня в центре, трубка ярко тлела в полумраке, переходя из рук в руки по кругу вигвама. Затем скво роняла кусок бизоньего жира на тусклые угли. Мгновенно яркое дрожащее пламя вспыхивало, меча свой ясный свет до самой вершины высокой конической конструкции, где были собраны верхушки тонких шестов, поддерживающих ее кожаное покрытие. Оно позолачивало черты индейцев, пока они сидели вокруг с оживленными жестами, рассказывая свои бесконечные истории о войне и охоте. Оно выявляло грубые одежды из шкур, висевшие вокруг вигвама; лук, колчан и копье, висевшие над местом отдыха вождя, и ружья с пороховницами двух белых гостей. На мгновение все становилось ярким, как день; затем пламя угасало, и беспорядочные вспышки от углей освещали вигвам, а затем оставляли его в темноте. Затем весь свет полностью исчезал, и вигвам со всем внутри снова погружался в мрак.

Когда на следующее утро я покинул вигвам, меня приветствовали вой и крики со всего селения, и половина его собачьего населения ринулась в атаку. Будучи такими же трусливыми, как и шумными, они продолжали прыгать вокруг меня на расстоянии нескольких ярдов, и только один маленький песик, около десяти дюймов длиной, имел достаточно духу, чтобы совершить прямую атаку. Он храбро бросился на кожаные кисточки, которые в манере дакота волочились за пяткой моего мокасина, и держался, рыча и огрызаясь все время, хотя каждый мой шаг почти переворачивал его на спину. Поскольку я знал, что глаза всего селения следят, не покажу ли я какого-либо признака тревоги, я шел вперед, не глядя ни направо, ни налево, окруженный повсюду этим магическим кругом собак. Когда я подошел к вигваму Рейналя, я сел рядом с ним, после чего собаки с рычанием разошлись по своим местам. Только один большой белый пес остался, который продолжал бегать передо мной и скалить зубы. Я позвал его, но он только еще больше зарычал. Я внимательно посмотрел на него. Он был толстый и упитанный; именно такая собака, как мне была нужна. «Друг мой, – подумал я, – ты заплатишь за это! Я велю съесть тебя этим же утром!»

Я намеревался в тот день устроить индейцам пир, чтобы произвести благоприятное впечатление о своем характере и достоинстве; и белая собака – это блюдо, которое обычаи дакота предписывают для всех торжественных и важных случаев. Я посоветовался с Рейналем; он скоро выяснил, что старуха в соседнем вигваме – хозяйка белой собаки. Я взял яркий ситцевый носовой платок и, положив его на землю, разложил на нем немного румян, бус и других безделушек. Затем позвали старую скво. Я указал на собаку и на платок. Она издала крик восторга, схватила приз и исчезла с ним в своем вигваме. За еще несколько мелочей я наняла услуги двух других скво, каждая из которых взяла белую собаку за одну лапу и увела ее за вигвамы, в то время как он смотрел на них с лицом невинного удивления. Убив его, они бросили его в огонь, чтобы обжечь шерсть; затем разрубили его на куски и положили в два больших котла вариться. Тем временем я велел Раймонду поджарить на бизоньем жире то немногое количество муки, которое у нас осталось, а также приготовить чайник чая в качестве дополнительного пункта трапезы.

Скво Большой Вороны бойко принялась подметать вигвам для приближающегося празднества. Я поручил самому хозяину задачу приглашения гостей, думая, что тем самым смогу снять с собственных плеч неприятность от предполагаемого пренебрежения и упущений.

Когда дело касается пира, один час дня служит индейцу так же хорошо, как и другой. Мое угощение состоялось около одиннадцати часов. В тот час Рейналь и Раймонд прошли через площадь селения к восхищению жителей, неся два котла с собачьим мясом, подвешенные на шесте между ними. Их они поставили в центре вигвама, а затем вернулись за хлебом и чаем. Тем временем я надел пару ярких мокасин и заменил свою старую замшевую куртку на сюртук, который привез с собой ввиду таких публичных