Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

Итак, во-первых, мы получили еще одно основание полагать, что носители имени «русь» были известны в Восточной Баварии не только в начале X в., но и много раньше — в середине IX в., а если учесть, что к моменту фиксации топонима актовым источником, он, понятно, некоторое время уже существовал, то и того раньше. Во-вторых, само местоположение Ruzaramarcha на торговом пути вдоль Дуная указывает на то, что эти носители имени «русь» были скорее всего купцами, как и «руги»-русь «Раффельштеттенского устава». И, наконец, в-третьих, выясняется, что путь, которым русские купцы середины IX в. приходили в Баварскую восточную марку (с востока по Дунаю), был не таким (или по крайней мере не только таким), каким его приходится реконструировать по данным «Устава». По всей вероятности, вторжение венгров в Паннонию в конце IX в. заставило искать более северные и западные маршруты, в частности — через Прагу; не исключаем даже, что не в последнюю очередь именно этим объясняется активное развитие Праги в экономический и политический центр с рубежа IX–X вв.

Приведенные лингвистические соображения, уводящие нас далеко в глубь IX в., заставляют всерьез отнестись к утверждению составителей «Раффельштеттенского устава», что они не создают новых норм, а лишь восстанавливают таможенный обычай, как он соблюдался при Людовике Немецком и Карломане, т. е. в середине—третьей четверти IX столетия, хотя, вообще говоря, к подобным заявлениям надо относиться cum grano salis как к стереотипным оборотам, обычно сопровождавшим юридические обоснования такого рода документов и связанным с типичным для средневековья представлением о древности как критерии правовой справедливости (Гуревич, 1972, с. 150-151); ср., например, «древние справедливые пошлины» в «Диденхофенском капитулярии» («antiqua et iusta telonea»: Capit. Theod., cap. 13, p. 125) или утверждение трирского архиепископа Бруно в уставе 1104 г. из Кобленца, что, создавая устав, он «тщательнейшим образом исследовал, какие пошлины взимались в этом месте по древним законам» («...quidve in eodem loco thelonei antiquo iure solveretur, diligentissime exquisivit»: Telon. ConfL, p. 3).

Высказывая на основании грамоты Людовика Немецкого от 862/3 г. предположение, что в то время русские купцы могли приходить в Баварскую восточную марку с востока по Дунаю, мы тем самым еще не предрешаем ответа на вопрос, каким путем они попадали на Дунай — через (позднейшие) венгерские земли, как то рисуют нам источники XII–XIII в., или, скажем, через Моравию, спускаясь по Мораве. Последний маршрут выглядит более вероятным, потому что торгово-административные центры Моравского государства могли также представлять интерес для купцов из Руси. Даже в начале X в., т. е. уже после появления венгров в Центральной Европе, моравские рынки, по свидетельству «Раффельштеттенского устава», продолжали сохранять привлекательность для немецких купцов. Сообщение с ними в то время происходило, вероятно, не по Мораве, а по сухопутной дороге, которая уходила на север от Дуная уже в районе Кремса (Csendes, 1969, s. 140-141, 176-177), тогда как торговые контакты с территориями, располагавшимися ниже Маутерна по Дунаю, судя по молчанию о них в «Уставе», уже были прерваны из-за венгерского нашествия (попытка редуцировать в этой связи масштабы венгерской опасности [Koller, 1995, s. 283-295, особенно 286-287], не выглядит убедительной). Не вдаемся здесь в полемику, развернувшуюся вокруг проблемы, где располагались коренные, центральные области Великоморавской державы — Μεγάλη Μοραβία Константина Багрянородного (Const. DAI, cap. 13.5, 38.58, 40.33, 1967, p. 64, 172, 176; 1989, с. 52, 160, 164), — инициатором которой стал И. Боба с экзотической гипотезой о якобы паннонском ядре Великой Моравии (Boba, 1971 и ряд более поздних работ; аналогично: Bowlus, 1987, s. 1-24; Eggers, 1996; ср. возражения: Dopsch Н., 1985—1986, s. 5-28; Седов, 1995, с. 297; и др.).

Моравский маршрут для середины—второй половины IX в. выглядит предпочтительнее еще и потому, что в распоряжении науки давно есть источник, который при внимательном к нему отношении позволяет говорить об особой роли Моравии на реконструируемом нами «пути из немец в хазары» в IX в. Мы имеем в виду так называемый «Баварский географ», подробно рассмотренный нами в главе II, где сформулирована гипотеза о связи между составленной в известном швабском монастыре Райхенау этногеографической запиской второй половины IX в. и пребыванием здесь в начале 870-х гг. славянского первоучителя св. Мефодия. Таким образом, «Баварский географ» мог бы служить своеобразной скрепой сведений о двух половинах «пути из немец в хазары»: западной (от Восточной Баварии по северным предгорьям Альп в долину Роны) и восточной, связывавшей восточнобаварское Подунавье через Моравию, Малую Польшу, Волынь, Киевщину с Хазарией. В самом деле, с одной стороны, он документирует особые контакты Райхенау, расположенного, как и соседний Брегенц, на западном участке «пути из немец в хазары», с немецкими юго-восточными землями и с пограничной им Моравией, а с другой — явно аккумулирует сведения о восточном продолжении этого пути, упоминая, кроме собственно мораван (Marharii), также вислян в будущей Краковской земле (Vuislane), их восточных соседей лендзян (Lendizi), бужан (Busani), затем уличей в южном Поднепровье (?) (Unlizi), русь (Ruzzi), венгров (еще на территории Леведии) (Ungare) и, наконец, хазар (Caziri) (Geogr. Bav., fol. №149v.ll-12; 150r.8, 2; 149v.20, 19, 17-18; 150r.7, 6, 8; Назаренко, 1993б, c. 13-15, 21, коммент. 15; c. 46-47, коммент. 54; c. 31-34, коммент. 38; c. 25, коммент. 24; c. 24-25, коммент. 23; c. 26-28, коммент. 28; c. 41-42, коммент. 48; c. 40-41, коммент. 47). Всё это племена и народы, которые могут быть поставлены в связь с торговым путем из восточнобаварского Подунавья в Среднее Поднепровье и далее в Хазарию, а также в известной мере — с этнополитическим кругозором кирилло-мефодиевской миссии и отчасти — территориальной экспансией Великоморавского государства вдоль этого пути, предварявшей аналогичные действия чешского князя Болеслава II (967—999) в середине—третьей четверти X в.

Говоря об архаичности связей Руси с чехо-моравским регионом, следует уделить некоторое внимание также данным исторической лексикологии, тем самым завершая обзор лингвистических свидетельств о «пути из немец в хазары». Эта благодарная тема еще не подвергалась систематическому исследованию, но целый ряд достаточно ярких фактов можно привести уже сейчас.

Изучая лексику «Повести временных лет», А. С. Львов выделил в ней довольно представительный пласт, который, по его мнению, приходится квалифицировать как изустные заимствования в древнерусский из чехо-моравских диалектов. Наиболее значительным в рамках нашей темы выглядит др.-русск. платити, памятникам церковно-славянской письменности болгарского извода, в сущности, не известное (Львов, 1975, с. 262-264). Этимологически это слово восходит