Что же это такое — метаэтика? - Мэттью Крисман

Но его «вкусность», по-видимому, является — хотя бы частично — чем-то, что мы сами проецируем на мороженое. В самом деле, нетрудно представить человека, который находит бельгийское шоколадное мороженое отвратительным, а не вкусным. Является ли оно действительно вкусным или отвратительным? Наверное, «на самом деле» ни тем, ни другим. Это отличается от вопроса о том, является ли оно действительно замороженным или жидким. И все же имеет смысл беспокоиться о том, какие вещи вкусны, а какие отвратительны. В конце концов, тот факт, что их приятный или неприятный вкус частично «позолочен и окрашен» нами, не меняет того факта, что мы находим их вкусными или отвратительными, что сопряжено с получением удовольствия или неудовольствия при их потреблении.

Вопрос 4: Какие из следующих вариантов можно считать вероятными кандидатами на роль свойств, которые мы проецируем на реальность, в отличие от тех, которые мы обнаруживаем в ней независимо от нашей склонности «золотить и окрашивать»: [i] юмор в шутке, (ii) расстояние между Нью-Йорком и Сиднеем, [iii] температура земной атмосферы и (iv) красота современного искусства?

Существует два способа, с помощью которых экспрессивисты используют эту идею для разработки версии своей концепции, отвергающей утверждение Айера о том, что моральная философия по большей части бессодержательна. Во-первых, Саймон Блэкберн (1984) выступает обосновывает проективистскую форму экспрессивизма. Согласно этой точке зрения, наши этические оценки включают в себя проецирование наших ценностей на окружающий мир. По его мнению, мы поступаем так, поскольку это способствует координирующей функции этического мышления и дискурса. Если вместо того, чтобы видеть в этике лишь простые выкрики «фу» и «ура», мы будем рассматривать ее как «золочение и окрашивание» реальности — как ради нашего собственного практического размышления, так и для влияния на других людей, — мы начнем понимать, как этический дискурс влияет на действия и предпочтения внутри нашего морального сообщества.

Во-вторых, Аллан Гиббард (1990) предлагает версию экспрессивизма, которую он называет норм-экспрессивизмом. Согласно этой точке зрения, делая этические заявления, мы выражаем свою приверженность системам норм или общих правил. Таким образом, его предположение состоит в том, что эта приверженность служит руководством к действию, сочетаясь с конкретными убеждениями о том, какова реальность. (Это ответ на поднятый ранее вопрос о том, какое именно подобное желанию состояние ума выражается этическими высказываниями.) Гиббард утверждает, что социальная полезность приверженности схожим правилам совместной жизни дает веские эволюционные основания полагать, что у людей должен был развиться способ заявлять о своей приверженности нормам. Это обеспечило бы удобное средство для согласования базовых правил поведения. И это представляется крайне важным для поиска способов совместного существования и его совершенствования посредством непрерывного диалога и коллективного практического обсуждения.

Таким образом, в ранних работах как Блэкберна, так и Гиббарда мы видим возможность приемлемого для экспрессивистов объяснения того, почему моральная философия очень важна. И дело вовсе не в том, что она стремится к правильному репрезентированию некоторой объективной сферы реальности. Этика отличается от физики. Этическая дискуссия — это пространство, где мы выражаем свои ценности и приверженности, чтобы координировать и совершенствовать способы совместной жизни. Более того, до тех пор, пока мы рассматриваем эти ценности и приверженности как нечто предназначенное для групп людей, а не для отдельных индивидов, у этих экспрессивистов будут ресурсы и для решения проблемы разногласий, обсуждавшейся ранее.

Тем не менее, идеи проективизма и норм-экспрессивизма о том, что именно выражают этические высказывания, оставляют без ответа некоторые важные вопросы, касающиеся этического языка. К ним мы и обратимся далее.

ИСТИННОСТНАЯ ОЦЕНИВАЕМОСТЬ И КВАЗИРЕАЛИЗМ

Мысль о том, что в этике нет объективной истины, а есть лишь мнения, весьма распространена. Однако предположение Айера о том, что этические предложения вообще не подлежат истинностной оценке, по-прежнему вызывает серьезные возражения со стороны философии языка, связанные с тем, как мы используем слово «истина» (или «истинный») и родственные ему понятия в повседневном этическом дискурсе. Достаточно рассмотреть следующие мини-диалоги:

(А) Лгать — это неправильно.

(Б) Это правда, но в данном случае речь идет о том, чтобы не говорить всей правды, а не о лжи.

(В) Пытки допустимы в крайних обстоятельствах.

(Г) Нет, твои убеждения касательно пыток ложны. На самом деле пытки всегда неправильны.

Это вполне обычные слова. Но если Айер прав и этические предложения вообще не способны быть истинными или ложными, то каким образом реплика Б «Это правда» может иметь смысл? И если этические утверждения выражают некогнитивные установки, а не убеждения, разве не должно казаться бессмыслицей слова Г о том, во что В верит касательно пыток? Более того, если этических фактов не существует, как могут пытки на самом деле всегда быть неправильными?

Даже если вы склонны согласиться с тем, что этическая мысль и дискурс скорее «золотят и окрашивают» реальность, нежели отображают её, вас должна беспокоить способность экспрессивизма объяснить эти элементы обыденного этического дискурса. Использование слов «истинно», «верит» и «факт» в сочетании с этическими утверждениями вовсе не кажется бессмысленным.

Более того, экспрессивисты часто заявляют, что предлагают более благожелательную интерпретацию обыденного этического дискурса, нежели сторонники теории ошибок. Однако, если экспрессивисты не смогут легитимировать использование слова «истинно» и родственных ему понятий в рамках этики, то получится, что они избегают признания ошибочным обыденного употребления этических терминов лишь за счет того, что объявляют ошибочным обыденное употребление таких слов, как «истинно», «верит» и «факт». А это все равно было бы не слишком благожелательно.

QU5: Что значит сказать, что этические предложения истинностно-оцениваемы?

Блэкберн (1984, 1993) первым предложил ответ на это опасение, ставший стандартным среди современных экспрессивистов. Он доказывает, что трудность кроется не в экспрессивистском взгляде на этические термины, а в распространенном допущении, которое философы делают в отношении слов «истинно», «верит», «факт» и родственных им понятий. Это допущение состоит в том, что они применимы только к тем областям дискурса и мысли, которые носят репрезентативный характер. Данное допущение восходит к корреспондентской теории истины, согласно которой пропозиция истинна в том и только в том случае, если она соответствует реальности. Что немаловажно для целей Блэкберна, это весьма спорный взгляд на природу истины.

Конкурирующей точкой зрения является минималистская теория истины, согласно которой предикат истины — это всего лишь своего рода лингвистический или логический инструмент, позволяющий нам рассуждать о (возможных) утверждениях или убеждениях, с которыми мы соглашаемся. Например, минималисты утверждали бы, что мы знаем об истине абсолютно всё, если знаем, что всегда можно осуществить переход от p к «p истинно» и наоборот. То есть человеку нет нужды знать что-либо о том, какие именно предложения претендуют на