Что же это такое — метаэтика? - Мэттью Крисман

в значение целых предложений, в которых оно встречается. Разумеется, эти предложения часто используются в разных контекстах, где говорящие преследуют различные коммуникативные цели, но важно то, что существует нечто абстрактное, что знает носитель английского языка, когда знает значение такого слова, как «красный». То же самое относится и к другим словам в этих предложениях (и в любом другом предложении, которое мы способны понять). Если это так, мы можем представить процесс усвоения языка как усвоение конечного числа значений слов и конечного числа принципов объединения этих значений в бесконечное количество осмысленных целых предложений. Эта базовая идея лежит в основе большей части современной семантики.

К сожалению, значительная часть современной семантики уже вступает в противоречие с ранними версиями Экспрессивизма, такими как эмотивизм Айера. Это было впервые независимо отмечено Джоном Сёрлом (1962) и Питером Гичем (1965) и основывается на положении, сформулированном Готлобом Фреге; это явление получило название Проблема Фреге — Гича. Суть замечания Фреге заключается в том, что простые предложения могут встречаться в более сложных контекстах, например, под отрицанием («Неверно, что...»), в вопросе («Верно ли, что...?»), в отчете о пропозициональной установке («Сара верит/сомневается, что...») или в антецеденте либо консеквенте условного предложения («Если..., то...»). И Сёрл с Гичем бросают вызов экспрессивисту: объяснить значение этических терминов, когда они встречаются в подобных сложных лингвистических контекстах.

Чтобы понять суть этого возражения, предположим ради аргументации, что следующие простые этические предложения не имеют фактического значения и (как полагал Айер) выражают лишь негативное моральное чувство:

«Мучить кошек — это неправильно».

«Заставлять младшего брата мучить кошек — это неправильно».

QU6: Как бы мы могли перевести эти два утверждения на язык «фу» и «ура»?

Затем спросите себя, что сказал бы эмотивист о значении более сложных предложений, которые включают в себя эти предложения в качестве составных частей. Например, рассмотрим следующее условное предложение:

«Если мучить кошек — это неправильно, то заставлять младшего брата мучить кошек — это неправильно».

Не похоже, чтобы эмотивные «значения» простых предложений могли быть тем содержанием, которое эти предложения привносят в более сложное условное предложение. Ведь вовсе не обязательно испытывать какое-либо негативное моральное чувство по отношению к мучению кошек, чтобы согласиться с условным предложением. Тот, кто утверждает условное предложение — если p, то q, — может оставаться нейтральным в отношении каждого из его компонентов. Например, можно последовательно утверждать: «Если мучить кошек — это неправильно, то заставлять младшего брата мучить кошек — это неправильно», но при этом: «Мучить кошек — это не неправильно».

Гич подчеркивал это соображение, утверждая, что экспрессивистам приходится трактовать то, что кажется очевидно правильным логическим выводом, как ошибку эквивокации. Этот очевидно правильный вывод выглядит следующим образом:

(1) Мучить кошек — это неправильно.

(2) Если мучить кошек — это неправильно, то заставлять младшего брата мучить кошек — это неправильно.

(3) Следовательно, заставлять младшего брата мучить кошек — это неправильно.

Идея Гича заключалась в том, что, по мнению экспрессивистов, простое предложение в (1) имеет эмотивное значение в силу выражения негативного морального чувства. Но, как мы только что видели, они должны считать, что антецедент условного предложения в (2) имеет какое-то другое значение. Отсюда следует, что тот, кто делает вывод из этих предложений и приходит к заключению (3), допускает эквивокацию в ходе аргументации. Но в данном рассуждении явно происходит не это.

Ввиду такого способа постановки вопроса во многих ответах экспрессивистов на проблему Фреге — Гича предпринимались попытки обосновать правомерность перехода от (1) и (2) к (3), а также аналогичных ему умозаключений. Например, некоторые авторы вслед за Хэаром придерживаются идеи, что этические предложения передают своего рода предписания, и отмечают, что у предписаний есть независимо обоснованные логические свойства. Возможно, тот, кто утверждает (1) и (2), тем самым связывает себя предписанием, содержащимся в (3) (хотя и не вполне очевидно, в чем именно это предписание заключается).

Другие, например Блэкберн, предполагают, что условные этические предложения используются для выражения отношения высшего порядка к одновременному обладанию двумя отношениями низшего порядка. Идея состоит в том, что предложение (2) выражает нечто вроде неодобрения в адрес любого, кто испытывал бы негативное чувство, выраженное в (1), но в то же время не испытывал бы негативного чувства, выраженного в (3).

Третьи, такие как Гиббард, разрабатывают более сложные экспрессивистские концепции, согласно которым содержание этических предложений может быть представлено как сочетание фактологических обязательств и обязательств по планированию, где логические ограничения на планирование помогают объяснить обоснованность вывода, рассмотренного Гичем. А совсем недавно Блэкберн развил еще один взгляд, согласно которому логические связки помогают отслеживать то, каким образом различные утверждения обязывают нас к другим утверждениям, иногда «привязывая нас к древу» других обязательств — будь то оценочных или фактических.

Вместо того чтобы обсуждать все тонкости каждого из этих предложений, я хочу завершить этот раздел замечанием, что осмысление обоснованности вывода Гича — это не единственная проблема в данном случае. Основная трудность состоит в том, как именно экспрессивисты могут разработать такую теорию содержания предложений, при которой этическое предложение трактовалось бы как имеющее одно и то же содержание независимо от того, утверждается ли оно само по себе или встраивается в более сложную языковую конструкцию. Посмотрите хотя бы на то, как мы могли бы встроить приведенные выше простые этические предложения под действие предикатов «Сомнительно, что...» или «Может оказаться, что...». Поскольку мы можем встроить в эти контексты и любое другое повествовательное предложение, принцип композициональности настойчиво подталкивает нас к мысли, что должно существовать некое единообразное объяснение значений предложений, встраиваемых подобным образом. Общепринятая трактовка в философии языка состоит в том, что повествовательные предложения (как этические, так и неэтические) выражают пропозиции, и эти пропозиции остаются неизменными как в простых, так и во встроенных контекстах. Как следствие, значительная часть недавних исследований в области экспрессивизма посвящена вопросу о том, может ли он признать наличие таких пропозиций для этических предложений, не отказываясь при этом от противопоставления, которое он пытается провести между этическими предложениями и предложениями, репрезентирующими реальность, а если нет — способен ли он предложить какую-то общую альтернативу, применимую как к этическим, так и к неэтическим случаям.

МОТИВАЦИОННЫЙ ИНТЕРНАЛИЗМ

Мы увидели, как Айер принимает четыре спорные идеи, которые, по всей видимости, вытекают из его эмотивистской теории этического дискурса: отсутствие подлинных этических разногласий, отсутствие чего-либо серьезного, что могли бы открыть этики, неспособность этических утверждений обладать истинностным значением и наличие у этических утверждений исключительно эмотивного значения. Последующие экспрессивисты отвергают одну или несколько из этих идей, все