Игра в цивилизацию - Егор Станиславович Холмогоров

происходила на глазах Цымбурского в пространстве решений и их отсутствия, в пространстве зловолия и безволия. И вот наш мыслитель пытается так перекодировать русскую геополитику, чтобы от решений в ней зависело как можно меньше, чтобы эти решения представлялись однозначно заданными цивилизационными доминантами, а те, в свою очередь, вытекали из природных реальностей.

Между тем, отказ от напряженной политической, военной и культурной борьбы, от понимания судьбы цивилизации как динамического расширения своего ареала, «намывания» своего острова — все это увеличивает, а не уменьшает наши геополитические риски. Уменьшая ценность исторически осуществленного, отказываясь понимать историческое как реальность, не отменимую именно потому, что она уже содеяна в истории, мы подвергаем себя риску культурной перекодировки природного ландшафта, как это попытался сделать тот же Маккиндер с Lenaland.

К примеру, евразийская теория борьбы «Леса и Степи» оставляет за русскими только область леса, а значит, господство русского этноса во всем степном ареале, которое с таким трудом столетиями отвоевывалось Россией, предстает как противоестественное. Степь может быть переосмыслена как отдельная геополитическая реальность (направление, в котором движется мысль Гумилева) — и вот уже степная Россия предстает перед нами как нечто геополитически беззаконное. А потом Лес, родной русский Лес, может быть переосмыслен как место-развитие финно-угорских народов. И вот уже русское присутствие в лесном ареале предстает как вторжение. И после ряда перекодировок от громадного русского острова остается уже пятачок на мысу, где русскому едва есть, где поставить один лапоть, — лесостепь. «Но простите, — заявят нам немедленно в очередном «Стратфоре», — лесостепь — это же Украина, а Россия тут при чем?»

Геополитика есть не следование истории за географией, а преодоление историей географии. Если надо, и исправление географии историей. Примером такого исправления служит деятельность Г И. Невельского (1813–1876), практически в одиночку перерисовавшего карту русского Дальнего Востока, обнаружившего проходимость Амурского лимана, островной характер Сахалина, «отредактировавшего» направление разделявших Россию и империю Цин, согласно Нерчинскому договору, хребтов. Чтение воспоминаний Невельского свидетельствует о безусловном триумфе воли, первенствующей и над когнитивной косностью тогдашней географии, и над вязким сопротивлением имперской бюрократии, и над обычным российским управленческим хаосом, и над самой трудностью удаленных пространств. Мы видим, как новый мир русского Приморья буквально вырастает из длинной воли одного человека.

До тех пор, пока Русский Остров мыслится как пространство вод и камней, до тех пор ему грозит разрушение и раскол. Его прочность будет гарантирована только в том случае, если мы переосмыслим его как пространство исторических деяний, как пространство, освоенное и скрепленное русской историей, в которой, разумеется, есть место не только сотрудничеству и дружбе, но и завоеваниям, и установлению иерархии отношений.

Именно историческое деяние, в конечном счете, а не географическая или геополитическая предопределенность и создает Россию в коротком, но поэтичном резюме самого Цымбурского:

«Уничтожение Орды и ее обломков, движение русских к Уралу и дальше к Тихому океану, сделавшее их «особым человечеством на особой земле» в окружении «мирового басурманства». Опираясь на свою лесную и лесостепную ландшафтную нишу, русские взорвали старую внутриконтинентальную Евразию кочевников, огромную и зыбкую периферию всех цивилизаций, ни к одной из них не принадлежавшую, но всем грозящую. От этой Евразии остались окаймивший Россию Великий Лимитроф да тюрко-монгольские анклавы внутри воздвигшейся русской платформы, так же напоминающие о древнем состоянии этой земли, как баски или кельты в романо-германской Европе» (Цымбурский 2007: 189).

Природа может быть преобразована. Отменить историю может только другая историческая сила, и только преодолев нашу историческую силу. «А там посмотрим, что прочней».

НОМО GLUPIENS

Юваль Ной Харари. Sapiens.

Краткая история человечества

Сочинением Юваля Ноя Харари «Sapiens. Краткая история человечества» (Харари 2016) буквально забиты полки московских книжных магазинов. Серьезный для научно-популярной гуманитарной литературы тираж как бы подтверждает: перед нами не столько коммерческий проект, сколько пропаганда, очередной опус, назначенный «модным». И в самом деле — его настоятельно рекомендует основатель «Фейсбука» Марк Цукерберг. Разве он посоветует плохое?

Харари — настоящий герой нашего времени. Израильский профессор, живет в гомосексуальном браке, практикует медитацию, веган, защитник прав животных. Наиболее сильные страницы у него посвящены тому, как страдают куры, призванные познавать мир, и свиньи, самые любопытные существа на свете, в созданных мясоедами узких загонах. В какой-то момент проникаешься желанием отпустить живность на свободу, где ее, конечно, тут же съедят хищники и убьют болезни, зато твоя совесть будет чиста.

Гораздо хуже Харари относится к млекопитающему под названием «человек». Вид вредный и деструктивный — разрушает природу, уничтожает себе подобных, перебил всех крупных животных в Австралии и доколумбовой Америке. Этот тезис, позаимствованный из книги «Третий шимпанзе» Джареда Даймонда (Даймонд 2013), дополнен еще одним, из того же источника: с изобретением земледелия и животноводства люди стали намного несчастнее. Первобытные охотники, здоровые, почти без вещей, гуляли по лесам с песнями, били зверей и радовались, а земледельцы вынуждены трудиться, не разгибая спины, на хитроумный сорняк — пшеницу или кукурузу, который умудрился превратить глупого человека в менеджера по своему воспроизводству. С животноводством еще хуже: Homo sapiens и барашков мучит, и заразился от них большинством вредоносных инфекций.

Автор сам не замечает противоречия между двумя тезисами: если охотники были настолько разрушительны, что выбили всю крупную фауну, то, перейдя к земледелию и скотоводству, они просто спасли экосистему планеты, создав для своего пропитания целый искусственный мир.

Впрочем, Харари не очень заботится о соответствии фактам. Он сыплет ложными сведениями, приблизительными суждениями и ляпами, а немногие, действительно интересные данные тонут в море ошибок и поэтому тоже кажутся выдумкой. Так, по его мнению, «в 1860 году большинство американцев пришли к выводу, что негры тоже люди и должны быть свободными», — это об избрании Линкольна. На самом деле, «большой Эйб» был президентом меньшинства — за него проголосовало лишь 40 процентов избирателей, он победил потому, что голоса соперников разделились. При этом Линкольн никогда не считал негров «тоже людьми», являясь убежденным расистом. Освободив темнокожих, чтобы ударить по южанам, он полагал, что африканцев нужно отселить на Черный континент.

Харари рассуждает о зависимости человеческих обществ от солнечного цикла. Мол, когда света и тепла мало, пшеница только зеленеет, амбары пусты, людям голодно. Если солнце жарит, то и урожай собран, и закрома полны, и сборщики налогов довольны, и цари рвутся воевать. Сразу видно, что с практическим сельским хозяйством профессор дела не имел. Самое голодное время в году — между весенним равноденствием и солнцеворотом, когда старые запасы кончились, новый же урожай не созрел, а самое сытое — от осеннего равноденствия до