Игра в цивилизацию - Егор Станиславович Холмогоров

турист, оставивший заметки, — Геродот. Хотя еще за век до него туристом стал после установления своих законов Солон. Греки разработали принципы охоты за впечатлениями. Создали опорный канон из семи чудес, включив в него те самые египетские гробницы. Создали обширные туристические путеводители, такие, как «Описание Эллады» Павсания, местами практичное и по сей день.

Посчитаем, сколько столетий прошло между Геродотом и романтизмом? Так что утверждение, что наша культура представляет собой набор «вымыслов», не коренящихся в человеческой природе, — ложно. Ложно и тогда, когда мы говорим о религии или нации, и тогда, когда мы говорим о духах «Дольче Габбана».

Что же автор предлагает взамен замшелых химер, именуемых совестью? Будете смеяться, но. бессмертие. По его уверениям, наука находится буквально в двух шагах. И уж тогда-то оторвемся по полной!

С точки зрения последовательного биологического эволюционизма, на который претендует Харари, мысль о виде, чьи представители живут вечно, должна привести в ужас. С позиций человеческого здравого смысла — тем более. Представьте себе мир, где старики заживают жизнь молодых, каждое поколение начинает с нуля, поскольку наследства не существует, по телевизору вечная Примадонна, и все сферы контролируются мафиями из бессмертных. В подобном обществе вообще прекратятся рождения, так как детей просто некуда будет девать — места заняты. Тут впору сочинять антиутопии, а не радоваться.

Ужас в том, что поверхностная, наполненная фактическими ошибками, идейным шулерством и банальной гей-веган-пропагандой книга подается в качестве интеллектуального бестселлера. Люди, лишенные систематического образования и мировоззрения, особенно городской офисный планктон, усваивают ее как высшее знание и распространяют этот толерантный неонацизм, словно вирус.

Впрочем, есть и надежда. Опус Харари написан в 2011-м, на пике обамовщины, под грохот «арабской весны». Сегодня мы уже знаем, куда завела та революционная свистопляска, и видим, что мир пошел в направлении, прямо противоположном указанному автором. Никакой всемирной веган-феминистской империи — укрепление границ, защита идентичности, возрождение национальных держав. По счастью, человек оказался не настолько «разумным», как предсказывал сочинитель «Sapiens».

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ:

так что же такое цивилизация?

Как и всякая существенная реальность, выступающая объектом гуманитарного изучения, цивилизация подобна слону, обсуждаемому слепыми мудрецами. Кто-то ощупывает ногу и говорит, что слон подобен баобабу. Кто-то хватается за хобот и убежден, что слон подобен змее. Кто-то, обнаружив длинные острые бивни, приходит к убеждению, что слон — это холодное оружие. Наконец, кто-то нащупывает теплую шерсть и догадывается, что перед нами вообще не слон, а мамонт.

Ученых, исследующих природу цивилизаций, можно условно разделить на три большие группы, по тому, с какой стороны они смотрят на слона.

Одни, можем назвать их мудреным словом «энвайроменталисты», или более простым — географисты, разделяют оценку Фернана Броделя: «Говорить о цивилизациях — значит говорить о пространствах, землях, рельефах, разнообразии климата, растительности, животного мира, об унаследованных и приобретенных преимуществах» (Бродель 2008: 39). Сторонники этого подхода, а тут и Лев Мечников, и Арнольд Тойнби, и сам Бродель, и Джаред Даймонд, и Фелипе Фернандес-Арместо, рассматривают цивилизацию как систему адаптаций к природной среде, в большей или меньшей степени следуя тойнбианской парадигме «вызова и ответа».

Другие рассматривают цивилизацию в соответствии со старомодным, но оживленным на новом витке Норбертом Элиасом подходом: цивилизованность — это обуздание аффектов и страстей, система самоконтроля и контроля за поведением, вежливость. Впрочем, фрейдистская революция в науках о поведении не прошла даром, все чаще взгляд на цивилизацию показывает, что важнее в ней не то, как человек обуздывает свои аффекты, а то, что так и остается необузданным. В конечном счете, разве не страсть и вражда движут историю? С этим, пожалуй, согласились бы и Конрад Лоренц, и Борис Поршнев, и Лев Гумилев.

Наконец, третий подход к пониманию цивилизации уже более столетия остается самым популярным — это взгляд на нее как на совокупность важнейших символов, формирующих матрицу культуры и задающих параметры «коллективного мышления». В этом лагере исследователей мы обнаружим и Николая Данилевского с Константином Леонтьевым, и Освальда Шпенглера, и Питирима Сорокина, и Шмуэля Эйзенштадта, Сэмуэля Хантингтона, Вадима Цымбурского. Все они в той или иной форме рассматривают цивилизацию как систему символов, кодирующих, по выражению Эдварда Шилза, «центральную зону культуры».

Главное содержание этой центральной зоны задается сакральной вертикалью, определенным религиозным мировоззрением и культом. «Религия... -резюмирует Бродель, — представляется наиболее сильной характерной чертой цивилизаций, она одновременно их прошлое и настоящее» (Бродель 2008: 52).

Есть среди исследователей цивилизаций и те, кто, признавая их индивидуальное историческое лицо, гораздо больше внимания уделяют процессам культурной диффузии, то есть взаимопроникновению изобретений и технологий, идей, стилей и мотивов. Таковы Уильям Мак-Нил или наш соотечественник, неомальтузианец Сергей Нефедов. Особое внимание они уделяют прогрессу и распространению военных технологий, которые задают мировой истории вектор глобальности.

Где-то рядом находится и парадигма сторонников мир-системного анализа, от Фернана Броделя до Иммануила Валлерстайна и Джованни Арриги, отводящих роль этого глобализирующего фактора экономике и транснациональной торговле между «мирами-экономиками», подозрительно напоминающими все те же цивилизации.

Никакого принципиального и неразрешимого противоречия между этими группами исследователей при рассмотрении «слона» — нет.

Разумеется, цивилизация — это определенная программа освоения большого пространства. Никаких маленьких цивилизаций, карликовых цивилизаций не бывает, хотя и бывают цивилизации, как нынешняя западная, с глобалистскими притязаниями. Но в основе цивилизации и в самом деле лежит вызов пространства, и программа ответа на него, использования даваемых пространством преимуществ, превосхождения трудностей и в конечном счете достижения независимости от среды.

Разумеется, цивилизация — это определенный этос и программа установления контроля над инстинктами и аффектами. Состояние, противоположное дикости. Через цивилизованные нормы жизни человек только и становится человеком. И не случайно, что в XVIII веке там, где сейчас мы говорим «цивилизованность», «гуманность», «вежливость», М. М. Щербатов или М. В. Ломоносов сказали бы «людскость». Но то уникальное сцепление природной страсти и выработанной в споре с нею людскости дает уникальный характер, который в каких-то элементах сокрыт на глубине генетической памяти и младенческого воспитания, а в каких-то свободно воспитывается и передается через литературу, искусство, повседневный опыт сожития и общения.

Разумеется, цивилизация — это существование в ритме «длительной временной протяженности». Мы можем считать присущими цивилизации лишь те явления, которые переживают века и тысячелетия, которые не разъединяют, но связывают разные периоды истории одной и той же общности. Часы наций, государств, культур, могут лететь быстро — часы цивилизации идут очень медленно.

Разумеется — цивилизация — это технологический поиск, совершенствование экономических институтов, порыв к знаниям. Да, любой из этих аспектов может быть транслирован от одной цивилизационной общности к другой, причем война и торговля являются уникальными и