Надежда: Автобиография - Папа Римский Франциск

смерти сына им самим не суждено будет дожить до этого долгожданного дня. «Самое важное для священника – служить мессу», – сказала мне бабушка однажды, когда я приехал домой из новициата. И рассказала о матери, которая наказывала сыну, готовившемуся к рукоположению: служи каждую мессу так, будто она первая и последняя.

Бабушка упаковала небольшой подарок и приложила записку с указанием вручить мне его в день рукоположения. Это были ковчежец для причастия и сосуд для помазания. Но подарок она вручила сама, после мессы. Дедушка Джованни умер пятью годами раньше. Ее записку, где смешаны итальянский и испанский, на котором бабушка свободно говорила, но писала с трудом, я храню до сих пор:

В этот чудесный день, когда ты можешь держать в своих освященных руках Христа Спасителя и перед тобой открывается путь к апостольскому служению, с этим скромным даром, который имеет небольшую материальную ценность, но высочайшую духовную, твои бабушка Роза и дедушка Хуан, хоть физически далеко, духовно очень близки к тебе.

Да благословит тебя Господь. И удостоит тебя святости.

Бабушкино духовное завещание, которое она вручила мне на Рождество за восемь лет до смерти, я ношу с собой уже больше полувека:

Сан-Хусто, 25.12.1966, Рождество

Пусть мои внуки, которым я отдала все лучшее в своем сердце, проживут долгую и счастливую жизнь. Но если однажды боль, недуг или утрата близкого человека наполнят их скорбью, пусть помнят: один вздох перед Дарохранительницей с Телом и Кровью величайшего и священнейшего Мученика и один взгляд на Деву Марию у подножия креста способны пролить каплю целительного бальзама на самые глубокие и мучительные раны.

Я храню эту записку в своем бревиарии и часто перечитываю. Она для меня как молитва.

В последние годы жизни дедушке и бабушке по отцовской линии довелось перенести много страданий. У бабушки было несколько подруг-итальянок, с которыми она общалась. Еще она выписывала из Италии журнал по рукоделию Mani di Fata и вышивала. Руками бабушка действительно творила чудеса. Дедушка Джованни иногда играл в бочче с соседями. Но в целом они жили в полном одиночестве. Их жизнь была чередой невзгод, драм и перемен. Они закрыли магазин, купили пекарню и переехали к нам на проспект Ривадавия. После внезапной смерти папы, их единственного сына, снова стали жить отдельно. Потом продали пекарню и взяли в управление канцелярский магазин. В конце концов оба поселились при Итальянской больнице, где пожилым людям сдавали квартиры и обеспечивали уход. Там дедушка и умер. Когда это случилось и бабушка Роза овдовела, она снова переехала к маме. Теперь невестка и свекровь ладили, и бабушка оставалась с мамой до самого конца.

В доме у мамы, 1970-е гг.

Только в последние дни пришлось поместить бабушку в пансионат Сан-Камилло в районе Кабальито. Я оставался с ней до последнего мгновения тем ранним утром 1 августа 1974 г. Бабушка часто говорила: «У савана нет карманов», и она никогда не видела, чтобы грузовик с добром следовал за похоронной процессией. Мы уносим с собой только то, чем делились с другими. Ей было 90 лет. Я благословил ее, и она ушла с безмятежным лицом. В прекрасном стихотворении Нино Косты Rassa nostrana об эмиграции его земляков в Старый и Новый Свет, написанном на пьемонтском диалекте, множество персонажей: механики и каменщики, шахтеры и крестьяне, белокурые парни с небесно-голубыми глазами, энергичные дельцы, горцы со стальными нервами и лицами, раскрасневшимися от веселья… Но когда я думаю о дедушке с бабушкой, в памяти звучат последние строки: «Неурожай, лихорадка или хворь от непосильного труда пригвождает их к безымянной могиле, затерянной на чужбине…»

Лица моих дедушек и бабушек, родителей, тех, кто растит детей и зарабатывает на жизнь тяжким трудом, больных, старых священников, несущих в себе множество душевных ран, но с улыбкой служивших Господу, монахинь, незаметно выполняющих свой долг, воплощают для меня святой лик Церкви, лик народа Божьего. Церковь – дом для всех, а не тесная часовенка для кучки избранных. Нельзя превращать лоно Вселенской Церкви в уютное гнездышко нашей посредственности.

В 1992 г., вскоре после того, как меня назначили викарным епископом Флореса, в Буэнос-Айресе проводилось большое богослужение для больных и страдающих. Я принимал исповеди, и под конец службы ко мне подошла очень старая и смиренная женщина.

– Abuela[109], вы хотите исповедаться? – спросил я.

– Да.

– Но если вы не согрешили…

– Все мы не без греха, – сказала она.

– А если Господь не простит?

– Господь прощает все, – уверенно ответила женщина.

– Откуда вы это знаете, сеньора?

– Если бы Господь не прощал все, мира не существовало бы.

Она не обрела бы большей мудрости, даже если бы училась в Григорианском университете. Потому что мудрость, та внутренняя мудрость, что открывает сердце милосердию Божьему, дарована ей Святым Духом.

Народ – это не логическая категория. И не мистическая, если понимать под этим, что все сделанное и сказанное народом непременно хорошо и справедливо. Это не некий идеал. Нет. Народ – это скорее мифическая категория, если на то пошло. Мифическая и историческая. Народ формируется постепенно, через преданность общему делу или идее. История создается этим медленным процессом смены поколений.

Есть огромная разница между классическим мифом, который является созерцательным способом познания, и релато[110] – историко-повествовательной формой выражения реальности, жизни. Существует также фантазийный релато – создание историй, которые служат лишь оправданием того, что хотят навязать, способом выдать ложь за истину. В этом смысле релато – оправдание. Именно так власть зачастую оправдывает себя, особенно когда она нелегитимна или несправедлива. При помощи релато люди маскируют жизнь и самих себя.

В отличие от релато, миф – это способ познания реальности, путь к истине. Он вне времени, потому что неразрывно связан с человеческой природой. Миф заставляет задуматься, побуждает к поиску ответов, проникает в суть вещей, призывает к диалогу и постоянно обновляется, поскольку основан на живой реальности. Именно миф позволяет понять сущность народа.

Я с юности любил Достоевского. А позже, когда возглавлял философско-теологический факультет в колледже Сан-Мигеля, полюбил труды Романо Гвардини, посвященные великому русскому писателю и его религиозному миру. Народ у Достоевского, по мнению Гвардини, – это «мифическое существо», без всякой идеализации[111]. Пусть этот народ грешен, даже жалок, но он воплощает подлинную человечность. Он здоров и силен, несмотря на унижения, потому что является частью фундаментальной структуры бытия, общего призвания и смысла, который его превосходит. В этом народ «близок к Богу». Он глубоко связан с творением, в котором мы чувствуем «тайну Божьей любви к миру», ее непрестанно обновляющееся, творящее и искупительное действие.

В религиозном мире Достоевского судьба героев определяется