Надежда: Автобиография - Папа Римский Франциск

принадлежностью к народу или оторванностью от него. А стержень народной идентичности – Евангелие. В одном из писем Достоевский несколько парадоксально объясняет, в чем заключается для него Символ веры: «Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но и с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной»[112].

Все герои Достоевского испытывают напряженность бытия, переживают зло, боль, падение, грешат. И все же Софья, спутница Версилова в «Подростке», ее муж, странник Макар, Соня, подруга Родиона Раскольникова в «Преступлении и наказании», старец Зосима из «Братьев Карамазовых» воплощают святость грешного народа. Потому что в сердце народа живет Христос. И преображение не достигается силой. Истинная преображающая сила – это живая и смиренная любовь, исходящая от Бога: «Смирение любовное – страшная сила, изо всех сильнейшая, подобной которой и нет ничего»[113].

Быть в гармонии с душой народа – вот противоядие от любого сектантского популизма, который низводит эту душу до идеологического элемента. Такая гармония рождается не из дистанции, а из совместного пути с народом. И этот путь открывает иную форму познания, где народ – не объект, а субъект. В совместном братском замысле. В общении и взаимодействии.

Народ – это субъект. А Церковь – народ Божий, проходящий через историю с ее радостями и скорбями. Именно это сегодня означает «чувствовать с Церковью», о чем говорит святой Игнатий Лойола в «Духовных упражнениях». Мой любимый образ Церкви – святой народ Божий и вера, в которую должен погружаться каждый богослов, а она в свою очередь поддерживает, принимает и оберегает его. Я часто использую это определение, взятое из Lumen Gentium[114], второй из четырех догматических конституций Второго Ватиканского собора. Принадлежность к народу имеет глубокое богословское значение: в истории спасения Бог спасал народ. Принадлежность к народу является обязательным условием личностной идентичности.

«Нет человека, который был бы как остров, сам по себе…»[115] – сказал английский поэт XVII в. Джон Донн. Бог влечет нас к Себе при всей сложности межличностных отношений в человеческом сообществе. Он – неотъемлемая часть народной динамики. Существует чувство реальности веры, присущее всему народу Божьему, даже тем, кто не обладает особыми интеллектуальными средствами для ее выражения. И это чувство требует, чтобы его уловили и поняли.

Бог не стыдится Своего народа, не стыдится идти с ним сквозь историю. Он захотел войти в нашу жизнь, с ее грехами и неудачами. Человек создан для того, чтобы творить историю, а не выживать в экзистенциальных джунглях. Нежелание творить историю, наблюдение за жизнью и миром с балкона – это паразитическая позиция.

Расхожая фраза «Каждый рождается с предначертанной судьбой» кажется мне столь же несправедливой, сколь и невыносимой. Это неправда. Жизнь дана нам не как оперное либретто – это приключение, в которое нужно броситься с головой. Неудачи не остановят нас, если в сердце горит огонь. Мы должны позволить себе встретиться с жизнью и Богом.

Я мечтаю о Церкви, которая станет нам матерью и пастырем, чьи служители умеют быть милосердными, заботятся о людях, сопровождая их, как добрый самарянин. Бог всегда сильнее греха. Это и есть Евангелие. Церковь, которая переосмысливает себя таким образом, стремится показать людям, в чем заключается смысл и фундаментальное ядро Евангелия: «Красота спасительной любви Бога, явленной в Иисусе Христе, умершем и воскресшем» (Evangelii Gaudium, 36)[116]. Организационные и структурные реформы – потом. Первоочередная реформа должна касаться внутреннего настроя. Служители Церкви, а епископы в особенности, должны терпеливо поддерживать шаги Бога в Его народе так, чтобы никто не отстал, но при этом сопровождать паству, обладающую чутьем, в поиске новых путей. Церковь должна не просто принимать и встречать людей с распростертыми объятиями, но искать и находить способы выйти за собственные пределы.

Мои корни итальянские, но вместе с тем я аргентинец и латиноамериканец. В великом теле Вселенской Церкви, которая дарует «преизобильное богатство благодати»[117], континентальная Церковь Латинской Америки обладает особой живостью, своими нотами, красками, нюансами, которые также представляют «богатство», и это отражено в документах генеральных конференций Латиноамериканского епископского совета.

Латиноамериканский континент отмечен двумя реалиями: бедностью и христианством. На этом континенте много бедных и христиан. Поэтому в тех землях вера в Иисуса Христа обретает особый колорит. Многолюдные процессии, горячее почитание священных образов, глубокая любовь к Деве Марии и множество других проявлений народного благочестия – все это красноречивое свидетельство. Когда мы смотрим на свой народ взглядом доброго пастыря, когда приходим не судить, а любить, то обнаруживаем, что этот культурный способ выражения христианской веры по-прежнему жив, особенно среди бедных. И это вне всякой идеализации бедности или теологического пауперизма[118]. Это факт. И великое богатство, дарованное Богом. В 2007 г. епископская конференция в Апаресиде сделала важный шаг в признании этого факта, назвав его «народная духовность».

Если взглянуть на последние пять веков в исторической перспективе, можно увидеть, что народная духовность – это особый путь, которым Святой Дух вел и продолжает вести миллионы наших братьев и сестер. Речь идет не просто о проявлениях религиозности и терпимости, а о подлинной духовности, которую необходимо укреплять на ее пути. Это не Золушка в доме, не те, кто якобы не понимает и не знает, кого «мы олжны просвещать». Конференция в Апаресиде напоминает, что «многие из этих людей, униженных, забытых и ограбленных, не опускают руки. Благодаря своей особой религиозности они держатся за безмерную любовь Бога, которая возвращает им чувство собственного достоинства».

Народное благочестие – это раскрытие памяти народа. Обесценивать эту духовность, считать ее второстепенной формой христианской жизни – значит забывать о главенстве Духа и безвозмездной инициативе Божьей любви. Священники из трущоб, которые разделяют быт и труды людей в беднейших кварталах, счастливые тем, что могут жить по Евангелию на стороне страждущих, лишенных достоинства и прав, видят в этой духовности не препятствие, а богословское пространство, трамплин для освобождения и преображения.

Роберто Хосе Тавелла, который почти 30 лет, с 1935 г., служил епископом Сальты на северо-западе Аргентины, у подножия Анд, рассказывал такую историю. Однажды он вошел в собор и увидел индейца, с глубочайшим сосредоточением молившегося перед образом Чудотворной Девы. Епископ прочитал положенные молитвы, а индеец все стоял там, невозмутимый и спокойный. Заинтересовавшись, отец Тавелла решил подождать и посмотреть, что будет дальше. Ждать, пока индеец не закончил молиться, пришлось долго. Тогда епископ подошел к нему.

– Благословите, padrecito[119], – сразу попросил индеец.

Завязался разговор.

– Что вы читали во время молитвы? – спросил епископ.