Надежда: Автобиография - Папа Римский Франциск

12 марта 1960 г., в годовщину канонизации святого Игнатия, меня признали готовым принести обеты бедности, целомудрия и послушания. Я дал обещание, которое впоследствии дополнил торжественными обетами, означающими окончательную принадлежность к Обществу Иисуса, включая обет послушания и готовности служить Папе и выполнять любые миссии, какие он поручит. Эти обеты я принес в апреле, 13 лет спустя.

После обряда посвящения, когда мы обедали в трапезной, отец Сарагоси подошел ко мне и сказал: «Готовься, поедешь в Чили проходить юниорат»[101]. Через несколько дней я отправился в городок Падре-Уртадо в нескольких километрах от Сантьяго. Там я провел следующие 12 месяцев. Альберто Уртадо, в честь которого назван город, – святой нашего времени, посвятивший жизнь беднякам и рабочим. Этот человек подвергался преследованиям, пережил множество страданий, но никогда не терял присутствия духа. Он любил повторять, что будущее во многом зависит от умения слушать. В Чили я убедился в этом на собственном опыте.

Духовный центр Игнатия Лойолы стал совершенно иным опытом по сравнению с Кордовой. Прежде всего это была школа гуманитарного образования. А еще – школа дружбы и человечности. Чилийцы помогли мне стать человечнее. И если во мне есть человечность, то я обязан ею им.

Преподаватели были высочайшего уровня, все без исключения. Помню французского профессора, читавшего лекции о Бодлере:

Я прожил молодость во мраке грозовом,

И редко солнце там сквозь тучи проникало[102].

И о Шарле Пеги́, поэте и эссеисте из Орлеана, который писал: «Социальная революция будет моральной или не будет вовсе»[103]; «Надеяться трудно. А легкость и привычность отчаяния – это великое искушение»[104]; и еще: «Есть нечто похуже, чем даже иметь извращенную душу. Это иметь привычную душу»[105].

Я также много работал над Вергилием и даже написал о нем обширное исследование, которое сохранилось в Буэнос-Айресе. Пожалуй, «Энеида» – классический текст, который я изучил глубже всего. До сих пор у входа в мой кабинет висит табличка со знаменитой строкой 462 из первой книги: «Sunt lacrimae rerum et mentem mortalia tangunt» («Слезы – в природе вещей, повсюду трогает души смертных удел…»)[106].

Да, мир полон слез, и это трогает душу, но мой разум открывался навстречу великому гуманизму.

По выходным мы ездили в окрестные деревни служить бедным. Ухаживали за больными, преподавали катехизис. Некоторые дети были так бедны, что не имели обуви и ходили в школу босиком, зимой страдали от холода и постоянно голодали.

Этот опыт оставил глубокий след в моей душе. Я сразу поделился им в письме со своей сестрой Марией Еленой, которая была еще ребенком. Меня так поразило, насколько наша жизнь, пусть скромная и небогатая, оказалась далека от той беспощадной нищеты.

Еще раньше, в Кордове, я месяц работал в больнице. Мы ухаживали за пациентами: кормили, мыли, брили их. Там я впервые столкнулся с откровенной супружеской изменой. У меня уже был некоторый жизненный опыт, но прикосновение к этой язве причинило мне сильную боль. Я ухаживал за умирающим с огромной раной на шее, которую приходилось постоянно обрабатывать. И прямо там, у его постели, красивая и молодая жена, говорившая по-французски (они были с Ближнего Востока), в открытую флиртовала с врачом. Это было настолько бесстыдно, что я едва мог в это поверить.

После юниората в Чили я в марте 1961 г. вернулся в Аргентину, чтобы начать трехлетний курс философии в Высшем колледже Святого Иосифа в Сан-Мигеле – к западу от Большого Буэнос-Айреса, огромного пояса рабочих кварталов вокруг столицы. Группы там были немаленькие – около 70 студентов из Чили, Мексики, Уругвая, Боливии и Парагвая, не считая аргентинцев. Некоторые однокурсники звали меня Гринго – видимо, из-за не совсем южноамериканской внешности. В Сан-Мигеле у меня был замечательный учитель, отец Мигель Анхель Фьорито – профессор метафизики, духовный наставник и главный редактор журнала Stromata, где публиковались статьи преподавателей факультета. Благодаря своим интеллектуальным и духовным качествам отец Фьорито стал непререкаемым авторитетом для всех студентов. А для меня он был Учителем с большой буквы и личным наставником в духовной проницательности.

С отцом Фьорито, моим учителем духовной проницательности

(он в центре, я справа от него)

Именно он подтолкнул меня к размышлениям о народной теологии и религиозности, о реалистичном видении народа Божьего без романтизации и разделения на категории. Отец Фьорито был мастером диалога и умел слушать, его влияние сказывалось на мне долгие годы и, безусловно, проявилось во многих темах и делах, которыми я занимался во время понтификата.

Последний раз я видел его за несколько дней до смерти. Это было воскресным днем в конце июля 2005 г., вскоре после его дня рождения. Он лежал в Немецком госпитале и уже несколько лет не мог говорить. Он утратил эту способность, но общался при помощи глаз и выразительных взглядов. По его лицу медленно скатились две слезы. Эти слезы он подарил мне. Даже в прощании он преподал мне урок.

15

Единственный способ стать настоящим человеком

После завершения курса философии в 1963 г. я получил степень лиценциата. Перед началом изучения теологии меня направили в Колледж Непорочного Зачатия в Санта-Фе преподавать литературу, искусствоведение и философию ученикам двух выпускных классов.

За несколько месяцев до этого я написал генеральному настоятелю Ордена отцу Педро Аррупе. Он был первым иезуитским провинциалом в Японии и ректором новициата в Хиросиме, где находился в день атомной бомбардировки.

6 августа 1945 г. в 8:15, на расстоянии чуть более 4 км от места, где отец Аррупе был с другими иезуитами и молодыми новициями, произошел взрыв. Он рассказывал, что увидел «ослепительную вспышку», а открыв дверь, услышал грохот, «похожий на рев чудовищного урагана, который выбивал двери и окна, сносил стены, крушил мебель… Все это разлеталось на куски и сыпалось нам на головы». Несколько секунд «казались смертельными», хотя все присутствующие остались живы. Они побежали через рисовые поля, пытаясь понять, что произошло, но над городом висело плотное облако, прорезанное языками пламени. Поднявшись на холм, они не смогли «различить, где раньше был город, потому что перед нами лежала Хиросима, стертая с лица земли». Огромное огненное озеро за считаные минуты превратилось в руины. Пытаясь спастись, люди «из-за страшных ран передвигались с трудом, не в силах бежать так быстро, как хотелось бы, чтобы поскорее выбраться из этого ада».

В тот день 6 августа мне еще не исполнилось девяти лет. Наш дом в квартале Флорес находился почти в 20 000 км от гигантского смертоносного гриба, поднявшегося над Японией. Нас разделяли языковые барьеры,