Ты - моя тишина! - Ария Шерман

Он молчал, борясь с собой. Принципы твердили одно. А сердце — другое. И сердце, подкреплённое её просящим взглядом, победило.

— Только на диване, — сказал он, как будто устанавливая условия.

— Конечно! — она просияла. — Идём, я накормлю тебя чём-нибудь человеческим, а не армейской кашей.

Её квартира была маленькой, но уютной, полной книг и мягкого света. Она быстро приготовила омлет с колбасой, нарезала салат. Они ужинали на её маленькой кухне. Он ел молча, но благодарно.

— Расскажи что-нибудь, — попросила она, подпирая подбородок ладонью. — Что-нибудь… не военное. Что ты любишь?

Он задумался.

— Тишину. Настоящую. Без фонового шума техники. Люблю… запах хвои после дождя. И чёрный хлеб с маслом и солью.

Это были такие простые, такие человечные вещи, что у неё снова навернулись слёзы.

— А я люблю, когда ты говоришь, — призналась она. — Твой голос. Он… он как якорь.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько невысказанного, что она покраснела.

Потом он помог ей помыть посуду, двигаясь на её маленькой кухне с осторожностью слона в посудной лавке.

Когда настало время спать, она действительно достала с антресолей чистое бельё и приготовила диван в гостиной.

— Всё в порядке? — спросила она, стоя в дверях в своей пижаме.

— Идеально. Спокойной ночи, Аннушка.

— Спокойной ночи, Кирилл.

Он лёг, но не мог уснуть. Привыкший к жёсткой койке, он тонул в мягких подушках. За стеной слышался каждый её шаг, шум воды в ванной. Он лежал и слушал эти мирные, бытовые звуки её жизни, и они были для него слаще любой музыки.

Через какое-то время дверь в гостиную тихо приоткрылась. Он притворился спящим. Аня на цыпочках подошла, поправила сбившееся одеяло и, задержавшись на секунду, мягко поцеловала его в щёку.

— Спи, мой герой, — прошептала она и так же тихо удалилась.

Аня уже сделала шаг назад, к двери, когда услышала за спиной его голос. Не сонный, а низкий, чистый, будто он и не спал.

— Анют.

Она обернулась. Он сидел на диване, прикрывшись до пояса одеялом. Глаза в полумраке блестели ясным, бодрствующим сознанием.

— Я не хотела будить, — смущённо прошептала она.

— Ты не разбудила. Я не спал, — его рука приподняла край одеяла. Тихий, но понятный жест. Приглашение.

Она осталась стоять, парализованная выбором: шаг в ночь — к безопасности одиночества, или шаг назад — к нему, к этой пугающей и манящей правде, витавшей в воздухе между ними.

Её ноги сделали выбор за неё.

Она вернулась к дивану и села на край, не касаясь его. Пальцы нервно переплелись на коленях.

— Мне страшно, — вырвалось у неё, тихо и честно. — Страшно, что ты снова растворишься в своих заданиях. Что это всё — мираж.

— Это не мираж, — его рука, тёплая, с шершавыми подушечками пальцев, накрыла её сцепленные ладони. Прикосновение было твёрдым и безоговорочным. — Я здесь. Из плоти, крови и шрамов, которые ноют перед дождём. И из тоски по тебе, которая ест изнутри, как кислота.

Она подняла глаза и увидела. Увидела не солдата, не «Крота», а человека. Уставшего, израненного, с той самой трещиной в броне, которую она заметила ещё тогда. И в этой трещине — немую, отчаянную просьбу.

Она наклонилась. Медленно, дав ему время отшатнуться. Он не отшатнулся. Он затаил дыхание. Их губы встретились. Первый поцелуй был вопросительным, нежным, как первое касание только что распустившегося лепестка. Потом второй — уже увереннее, с лёгким давлением, в котором прозвучало: Да. Это. Ты.

Он ответил. Сначала сдержанно, отдавая инициативу ей. Но когда её пальцы впутались в его короткие, колючие волосы, а её тело инстинктивно приникло к его торсу, с ним что-то случилось. Глухой, сдавленный звук, похожий на стон облегчения, вырвался из его груди, и контроль перешёл к нему.

Его руки обвили её, прижали так крепко, что кости слегка заныли, и он поцеловал её уже по-другому. Это был не поцелуй, а поглощение. Глубокое, медленное, жаждущее. Он втягивал в себя её дыхание, её тихий стон, вкус её губ, как утопающий — глоток воздуха. Это был голод не тела, а души, слишком долго сидевшей на хлебе и воде одиночества.

Одеяло сползло на пол бесшумным облаком. Она оказалась у него на коленях, лицом к лицу. Его губы путешествовали по её лицу — веки, виски, линия скулы — с благоговейной неторопливостью картографа, наносящего на карту сокровище. Его руки под её пижамной блузкой были тёплыми и твёрдыми, но пальцы дрожали. Эта едва уловимая дрожь выдавала больше, чем любая страсть — она выдавала благоговейный страх и абсолютную новизну этого для него.

— Кирилл… — выдохнула она его имя, когда его неуверенные пальцы пытались справиться с маленькой пуговицей у её горла.

— Скажи «стоп», — прохрипел он, его лоб прижался к её лбу, дыхание стало горячим и прерывистым. — Одно слово. И я остановлюсь. В любой момент.

В ответ она сама отвела его дрожащие руки и расстегнула пуговицы сама, позволив ткани соскользнуть с плеч. Взгляд её был прямым, твёрдым, разрешающим. И когда он, затаив дыхание, прикоснулся губами к её обнажённому плечу, она почувствовала, как по её коже побежали мурашки — не от холода, а от осознания: он никогда этого не делал. Не позволял себе такой нежности.

Шероховатые подушечки пальцев провели по её ребру, заставив её вздрогнуть и прижаться ближе.

Он медленно уложил её на спину, не прерывая поцелуя. Его вес лёг на неё осторожно. Другая его рука продолжала своё путешествие. Ладонь скользнула по животу, заставив мышцы живота приятно напрячься, и поднялась к груди. Он накрыл её своей широкой ладонью, позволив груди заполнить пространство. Потом большой палец начал медленные, гипнотические круги вокруг уже затвердевшего соска.

Она закинула голову назад, издав тихий, сдавленный звук. Он перенёс свои поцелуи на её шею — нежные, с лёгкими прикусываниями. Она прижала бёдра к его ноге, ища трения. Он отозвался низким, одобрительным гулом в груди.

Она закинула голову назад, издав тихий, сдавленный звук. Он воспользовался этим, чтобы перенести свои поцелуи на её шею — нежные, с лёгкими прикусываниями, которые заставляли её вздрагивать и прижимать бёдра к его ноге, ища трения. Он отозвался низким, одобрительным гулом в груди и подвинулся, чтобы дать ей нужный контакт.

Его пижамные штаны и её