Ты - моя тишина! - Ария Шерман

тихая гавань и самая большая битва, которую он выиграл. Когда он надевал ей на палец кольцо, её рука была тёплой и устойчивой в его ладони. Он произнёс: «Обещаю», — и его взгляд был полон значимости, превышающей любую военную клятву.

После церемонии, уже сменив строгий наряд на что-то более удобное, но оставив на Анне фату, они поехали на базу. На КПП их ждал Шерхан, сияющий, как новогодняя ёлка, в тельняшке поверх камуфляжа. «Проезд разрешён, товарищ майор!» — выпалил он, отдавая честь с клоунской серьёзностью. Батя ждал их у штаба, при полном параде, с медалями на груди.

Площадь перед казармой «Грома» была заполнена людьми. Его ребята. Те, с кем он делил хлеб, страх и грязь. Когда они вышли из машины, на секунду воцарилась тишина. Потом грянуло могучее, раскатистое «Ура!», и их буквально засыпали шапками. Кто-то выкатил торт размером с колесо «Урала», кто-то включил душевную, хриплую музыку. Были тосты, смех, крепкие рукопожатия, которые говорили больше слов. А Батя, взяв слово, сказал просто: «Солдат выполнил задачу. Самую главную. Теперь домой».

Отставка майора Кирилла Волкова была оформлена через месяц. Без длинных речей, с благодарностью и уважением в приказе. Он сдал оружие, но не память. Она осталась с ним — в шрамах, в крепкой дружбе этих людей, в тихом вечере с женой, когда можно просто смотреть на закат, не думая о завтрашнем вылете.

Они уезжали с базы уже в сумерках. Кирилл стоял у открытой двери машины, оглядывая знакомые корпуса, плац, силуэты товарищей на фоне неба. Анна уже сидела внутри, её рука лежала на соседнем сиденье, ждала. Он глубоко вдохнул воздух, пахнущий пылью, бензином и свободой, сел за руль и завёл мотор. В зеркале заднего вида база «Восход» медленно уменьшалась, растворяясь в наступающей ночи. Впереди была дорога. Длинная, мирная, их. И он ехал по ней уже не солдатом, а просто человеком, который наконец-то вернулся домой. Навсегда.

Они вошли в квартиру, и тишина обняла их, как тёплое одеяло. Он помог ей снять пальто, его пальцы намеренно медлили у ворота, задевая случайную прядь волос у шеи. Она вздрогнула, едва заметно, и это дрожание эхом прошло по его рукам.

— Никуда не спешим, — прошептал он ей в самое ухо, и его губы коснулись мочки, ощущая, как она снова трепещет. — Никуда.

Он повёл её в спальню, не включая свет, позволив лунному серебру очертить её силуэт. И начал раздевать. Не срывая, а словно разворачивая самый драгоценный подарок. Каждую пуговицу на её блузке он расстёгивал губами, чувствуя под ними вздымающуюся грудную клетку. Ткань соскальзывала с её плеч, и он проводил по обнажённой ключице сначала кончиками пальцев, а затем — горячим влажным следом языка. Она вскрикнула, коротко и беззвучно, ухватившись пальцами за его волосы.

Её руки были не менее настойчивы. Она стянула с него свитер, и её ладони сразу же прилипли к его торсу, скользя по рельефу мышц и шрамов, будто заново открывая карту его тела. Каждый шрам она целовала. Долго, тщательно, как бы запечатывая старую боль и превращая её в место силы. А потом её губы спустились ниже, к поясу его брюк, и он застонал, запрокинув голову.

Он опустил её на кровать и продолжил свой путь. Его ладони скользили по её бокам, чуть щекотя, заставляя её извиваться. Потом его пальцы обвили её лодыжки и медленно, сантиметр за сантиметром, поползли вверх по икрам, внутренней стороне бёдер. Он слышал, как её дыхание становится прерывистым, чувствовал, как дрожит её кожа под его ладонями. Он наклонился и поцеловал внутреннюю поверхность её бедра, прямо у самого источника тепла и влаги, чувствуя её солоноватый, волнующий запах. Она ахнула, вцепившись в простыни.

— Кирилл... — вырвалось у неё, больше как мольба, чем как имя.

Он поднялся, чтобы встретиться с её взглядом. Её глаза в полумраке были огромными, тёмными от желания. Он покрыл её тело своим, но не спешил с главным. Вместо этого он снова целовал её. Губы, шею, грудь. Беря её тугой, налившийся сосок в рот, он ласкал его языком, пока она не застонала, выгибаясь навстречу. Его рука скользнула между их тел, и он нашёл её ядро, влажное и горячее. Он ласкал её медленно, плавно, наблюдая, как её лицо искажается от нарастающего наслаждения, как её губы приоткрываются в беззвучном крике.

— Смотри на меня, — хрипло попросил он. — Я хочу видеть тебя.

И она смотрела. Смотрела, когда он, наконец, вошёл в неё — медленно, до предела, давая ей привыкнуть к каждому миллиметру. Это было не соединение, а слияние. Полное и безоговорочное. Он начал двигаться, и каждый толчок был не просто движением, а лаской. Глубокой, проникающей, до самых глубин её существа. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её ноги обвивают его поясницу, притягивая глубже.

Их ритм был немелодичен — это был диалог тел. То он задавал темп, то она, поднимая бёдра навстречу. Он перевернул её на бок, не разрывая связи, чтобы иметь возможность целовать её спину, шею, гладить живот и грудь, пока они двигались. Потом снова на спину, чтобы видеть её лицо. Его пальцы сплелись с её пальцами, прижимая её ладонь к подушке. Это был акт не обладания, а единения. Каждая клетка его тела кричала, что она здесь. Она с ним. Она его.

Когда волны наслаждения начали накатывать на неё, он почувствовал это раньше, чем она закричала. Её тело затрепетало, сжалось в спазме, и её крик, приглушённый его поцелуем, стал для него сигналом. Он позволил себе отпустить контроль. Его собственное извержение было долгим, глубоким, вымывающим из него всё напряжение, всю боль последних месяцев. Он рухнул на неё, успев перекатиться на бок, чтобы не раздавить, но не отпуская её из объятий.

Они лежали, тяжело дыша, покрытые тонкой плёнкой пота, который смешивался и пах теперь одним запахом — их запахом. Он не переставал её касаться. Его рука лениво гладила её бок, спускалась к бедру, снова поднималась, чтобы перебрать прядь волос, прилипших ко лбу. Она прижималась к нему, целуя его грудь прямо над сердцем, и её губы повторяли тот же ритм, что и его удары — уже спокойные, умиротворённые.

— Я боялась забыть, какое это, — прошептала она в темноту. — Твоё прикосновение.

— Я тоже, — признался он, и его голос прозвучал непривычно тихо, уязвимо. — Но тело помнит. Оно помнит всё.

Он натянул на них одеяло, и