Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Все в порядке. Больному лучше. Скоро его домой!

Второй раз мы навестили Серафима уже в его новой аптеке, в конце лета. Мы были уверены, что только земляника может помочь ему быстрее выздороветь, и поэтому снова собирали ее, уже редкую в эту пору, но крупную, яркую, налитую. В густой граве она наливалась соком, вызревала медленно и потом держалась долго.

— Ведь Серафим уже не болеет, — заметила Верка Князева.

— Ну и что? — вспылила Лизка. И Верка тоже стала собирать. Насобирали, сколько могли, принесли домой, ссыпали в тарелку. В середину воткнули веточки, увешанные тяжелыми земляничинами, сверху аккуратно накрыли бумагой и отправились.

Всю дорогу следили мы за Лизкой, чтобы она не задирала голову, а смотрела бы лучше под ноги.

Разыскали аптеку. Она показалась нам на аптеку вовсе и не похожей. Постояли немножко, и Генка открыл Лизке дверь.

Народу в аптеке мало, всего старик да старуха. За прилавком пожилая женщина стоит, в очках, с виду сердитая, не то что Серафим! Мы подождали, пока старик и старуха ушли. Женщина оглядела нас поверх очков, помолчала и только после этого спросила:

— Вам чего, ребята?

Мы растерялись. Вперед шагнул Генка Стрижов, посмотрел себе под ноги, потом поднял глаза и сказал хрипло:

— Нам Серафима надо… Серафима Денисовича.

Женщина опять поглядела на нас поверх очков и, ничего не сказав, ушла за перегородку.

Лизка пожала плечами и уже вытянула шею, чтобы заглянуть туда, но послышались шаги, и мы приняли серьезный вид. Заранее уговорились, как поздороваемся, как Лизка торжественно вручит Серафиму ягоды.

Первой показалась женщина. За нею Серафим.

Но что это был за Серафим?!

Танька глянула на него и закрылась ладошками. Галка попятилась к двери.

За прилавком появился человек со страшным, сморщенным лицом. Левый глаз его под очками наполовину был затянут розовым рубцом. Губы оттянуты в левый угол, и вся левая сторона лица будто мелко исполосована, рубец на рубце. А между рубцами кожа розовая и гладкая-гладкая. Волосы коротко острижены.

— Я вас слушаю, — сказал Серафим обычным своим голосом.

И от знакомого его голоса нам сразу сделалось легче. Лизка сорвала бумагу, протянула тарелку с земляникой и громко выпалила:

— Вот! Это вам, Серафим… Серафим Денисович, — не сразу вспомнила его отчество Лизка. — Это мы все насобирали. Вот! Все мы! — торжественно добавила Лизка и повела рукой в нашу сторону.

— Ребята! Вы?.. — дрогнул голосом Серафим, асам смотрел то на нас, то на ягоды, опять на нас. — Пришли! — Сказалось у него это так, будто он вот-вот заплачет от радости. — Это, знаете, мои ребята… мои друзья… соседи, — сбивчиво объяснял он женщине за прилавком. — Я уж думал… — Обожженной рукой он крепко вцепился в прилавок, будто не надеялся устоять, удержаться. Другою рукой он шарил на груди, у горла, возле верхних пуговиц рубашки. Пальцы суетились, перебирали пуговицы. — Чудесные ягоды, ребята! Чудесные!.. Только мне неудобно… Я ж ничего такого… И уже не болею… А вы все, — он часто поморгал здоровым глазом, — вроде подросли! Давно не виделись… — Серафим улыбался и все время что-то с трудом глотал. — И тогда, в больницу… Вы знаете, с каким удовольствием я съел те ягоды! — развеселился Серафим. — Сразу поправился! Да-да! Именно с них мне стало лучше! Ах, Манефа-то Павловна не знает! — Серафим говорил то с нами, то с женщиной за прилавком и все перебирал пуговицы на рубашке, и все моргал, и все улыбался.

Мы тоже развеселились, стали наперебой рассказывать, как все это время жили, как нас тогда в больницу не пустили. Генка собрался еще что-то рассказать, но в аптеку вошли две женщины, и мы заторопились.

— Ну, мы пойдем, — сказала Лизка, подталкивая меня к двери. — Нам сегодня дежурить.

— А нам подежурить ничего не стоит! — перебил ее Ленька. — Нам даже нравится…

На прощание мы спросили у Серафима, можно ли нам приходить теперь сюда, как в ту аптеку.

— Конечно! Разумеется! Я очень рад! Я вас…

Женщина за прилавком все так же стояла, прислонившись к стенке, и поверх очков участливо смотрела то на Серафима, то на нас.

Серафим теперь работает за перегородкой, что-то взвешивает на крошечных весах, разливает по пузырькам лекарства, свертывает порошочки. Когда выходили из аптеки, мне почему-то уже не очень хотелось быть учительницей или портнихой. «Когда вырасту — буду аптекарем», — решила я.

ЭЛЕКТРОВОЗ

Как-то пришел к нам Евдоким Кузьмич, отцовский друг, тоже сцепщик, поздоровался и еще от порога сказал, обращаясь к отцу:

— Все! Откуковали наши кукушки, Елизарович! Весной, если не раньше, начнут и нашу Луньевскую ветку электрифицировать! — Кузьмич произнес это мудреное слово громко, четко, с достоинством. — И гляди, так осенью помчат по ней электровозы — составы длинные, без мала с версту, потому как машины эти сильные и на ходу быстрые!

Отец сидел у окна, на своем обычном месте, и пришивал стельку к валенку.

— Доброго здоровья, Кузьмич! — Повернулся он к гостю, отложил валенок на щербатую от гвоздей и ножевых отметин табуретку, стряхнул с коленей пепел. — Присаживайся. — Отец утер губы ладонью, на тыльной стороне которой отпечатались темные косые полоски от дратв, и принялся свертывать цигарку. Не торопясь закурил, передал кисет с самосадом Кузьмичу, а сам задумчиво и словно печально стал глядеть в окно, на линию, поблескивающую, как полозьями, стальными рельсами на потемневшем от копоти снегу.

Кузьмич почмокал чуть заметными в рыженькой щетине губами, снял полушубок, пристроил его на гвоздь, одернул рубаху и все так же громко продолжал:

— Дело это большое, Елизарович. Шутка ли — без угля пойдет машина!.. — Редкие, слежавшиеся под шапкой рыжеватые волосы Кузьмича спадали на изрезанный морщинами лоб. Он то и дело отводил волосы пальцами, сложенными щепоткой, и приглаживал их, как приклеивал, повыше виска. На лбу Кузьмича и на всем его маленьком лице проступили бледные, крупные, как родимые пятна, веснушки, а голубенькие глаза возбужденно блестели. — А после и автосцепку изладят! — Кузьмич говорил все громче, заразительней, будто чувствовал, что отец сомневается, и хотел во что бы то ни стало убедить его, заставить поверить. — И полегчает наша работа, и заживем мы, Елизарович!.. Я видел в Москве такие электровозы. Наш «фэдэ» против них — кляча, прямо скажу. Машинист в электровозе у окошечка сидит, в чистой одеже, и только кнопочки нажимает. Я вот только думаю: там уж, наверное, ездят не простые машинисты, как на паровозе, а инженеры либо техники? Такой машиной управлять не всякий сможет…

Отец попыхивал большущей цигаркой, поглядывал в окно и молча слушал Кузьмича. А мы, тесно усевшись на