Союз, заключенный в Аду - Миранда Эдвардс

– Аврора, – слышу голос отца. – Ты идешь?

Качаю головой и выдавливаю:

– Мне нужна еще минута.

Сквозь шум дождя слышу отдаляющееся хлюпанье шагов.

Не знаю, сколько проходит времени. Кажется, секунду, а может, и вечность.

– Милая, – на плечо ложится маленькая ладошка, и я узнаю голос Нади, – пойдем вместе.

Моя гувернантка помогает мне подняться и отводит меня к могиле Юли. Тело противится, пытаюсь отделаться от Нади, но она оказывается неожиданно упертой. Не взглянув на нее, подчиняюсь, когда Надя берет мою ладонь и тянет к земле. Беру горстку и кидаю на гроб. Надя делает так же. Слезы, которые отказывались выходить наружу, проливаются на щеки. Зонтик падает на землю и уносится ветром, когда я бросаюсь Наде на шею. Ее руки прижимают меня к себе, и она отводит меня в сторону. Надя будто немного пошатывается из стороны в сторону. Мои слезы смешиваются с каплями дождя, падающими на ее ужасное платье, которое она носит уже лет семь. Гувернантка отводит меня к деревьям. Мы оказываемся под навесом из веток, и я отстраняюсь от Нади.

Но увиденное… Все тело парализует от ужаса.

Лицо Нади больше похоже на месиво. Один глаз заплыл и почти полностью закрылся, под вторым красуется огромный фиолетовый синяк. Губы разбиты, а нос накренен в сторону. Даже шея, слишком рано покрывшаяся морщинами, не осталась без внимания того, кто сотворил это с Надей. Ее кто-то душил, очень сильно. На шее Нади видны отпечатки пальцев и царапины от ногтей. На виске не хватает клока волос.

Моя рука тянется к ее опухшей скуле, и я осторожно касаюсь ее кожи. Надя вздрагивает и опускает глаза к земле.

– Кто это сделал?

Глава 21

Пусть я родилась и выросла в США, родители всегда воспитывали во мне любовь к своим истокам. Мама читала мне перед сном русские народные сказки, показывала мультфильмы и учила языку. В нашем доме мы разговаривали исключительно на русском языке друг с другом. Разумеется, это не позволяло прислуге подслушивать разговоры, которые не были предназначены для их ушей. Когда я стала старше, начала читать рассказы и романы сама. «Мастер и Маргарита», «Преступление и наказание». Но больше мне нравились небольшие рассказы, один из них называется «Юшка». Меня разбивало отношение людей к главному герою. Они забили его до смерти просто потому, что он был слишком добр и не мог обидеться. Люди выместили свою злость на человеке, не способном ответить им.

К чему я? Надя – это Юшка.

Моя гувернантка была воспитана, чтобы прислуживать. Она не знает, как творить жестокость, она может только терпеть ее. За все годы, что я росла с Надей, не видела, чтобы хоть кто-то ударил ее. Возможно, ей доставалось, но так… Как кто-то смог поднять на нее руку?

– Как Гидеон с тобой обращается? – Надя берет меня за руки и неуверенно улыбается. – Он жестокий человек. Он не обижает тебя?

Крепко стискиваю ладони Нади и, нахмурившись, твердо говорю:

– Не переводи тему. Кто это сделал?

Глаза женщины – вернее один – смотрят на меня с мольбой. Ее губы подрагивают, а по щеке скатывается одинокая слезинка. Сгорбившись, Надя переступает с ноги на ногу, словно она нашкодивший ребенок. Ей стыдно находиться передо мной в таком виде, а может, я чего-то не знаю. Слеза задевает ссадину на щеке, и Надя кривится от боли. Никто не заслуживает такого. Надя не могла разгневать никого в родительском доме настолько, чтобы ее избили, как бездомную собаку.

Сделав глубокий вдох, сдаюсь.

– Гидеон добр со мной, – отвечаю я, решив не упоминать о нашей размолвке. – Он защищает и уважает меня, но не запирает дома. Мне лучше с Гидеоном.

Надя не верит моим словам. Возможно, русские и ненавидят ирландцев, но о Гидеоне Кинге ходит намного больше дурных слухов.

Надя поджимает разбитые губы, морщась от боли, и все же кивает. Не сдерживаюсь и обнимаю ее, крепко-крепко прижимаясь к ее плечу. Руки Нади обвивают меня, и мы замираем так. Мои мокрые волосы и одежда прилипают к телу и лицу, но летний дождь теплый и ласковый.

– Как это мило! Маленькая девочка воссоединилась со своей няней, – раздается насмешливый и до боли знакомый голос за моей спиной.

Все тело парализует от страха – привычная реакция на этого так называемого человека. Мне не нужно поворачиваться, чтобы увидеть его зеленые глаза, рыжевато-каштановые волнистые волосы, которые он зализывает на бок, и худощавую, высокую фигуру. Однако стоять к нему спиной слишком опасно. Если он мог в отместку за мой уход расстрелять невинных людей на глазах десятков свидетелей, то вонзить нож мне между лопаток ему не составит труда.

Отпускаю Надю, сжавшуюся от ужаса и опустившую глаза к земле, и разворачиваюсь лицом к Коналу, прикрывая гувернантку собой. Дождь становится слабее, и он убирает свой зонт.

– Надя, уходи, – командую я, подталкивая ее в сторону выхода с кладбища. – Поговорим с тобой позже.

Надя безропотно слушается и оставляет нас с Коналом наедине. Хочу оглянуться вокруг в поисках возможной поддержки. Или очередных врагов. Но я не могу отвести глаз с вполне симпатичного лица, вызывающего у меня отвращение. Конал, ухмыляясь, приближается ко мне, а я отступаю на шаг назад и врезаюсь в чертово дерево. Он одет в черный костюм. Как давно он на кладбище? Может быть, с самого начала церемонии?

Сукин сын.

Я хочу вцепиться Коналу в шею и вонзить что-нибудь острое в его сонную артерию. Могу представить, как его пропахшая падалью кровь будет бежать по моей коже, и едва сдерживаю улыбку, рвущуюся наружу. Однако это лишь фантазии. В реальности я могу лишь стоять и смотреть на него, ненавидя себя за слабость и бессилие. Поджав губы, впиваюсь ногтями в ладони, чувствуя, как кожа лопается под моим натиском.

– Ты так смотришь на меня, fraochún (в пер. с ирл. «шлюха»), – мурлычет Конал, протянув руку и прикоснувшись к моей щеке, – будто хочешь укусить меня своими маленькими зубками.

Лицо Конала резко ожесточается, а его рука перемещается с лица на шею и обхватывает ее. Давление достаточно сильное, чтобы дышать стало труднее. Хочу дать отпор, но почему-то продолжаю стоять и ничуть не сопротивляюсь.

– Чего ты хочешь? – выдавливаю я.

Глаза Конала вспыхивают. Он приближается настолько близко, что его дыхание обжигает мои щеки.

– Я пришел дать тебе последний шанс поступить правильно, fraochún, –