Клеймо мажора - Любовь Попова

Мы молчим, идём, тесно прижавшись друг другу, босиком по холодной, уже замерзающий земле, когда вдруг вдалеке вижу огонёк.

— Смотри, там что-то есть! Может быть, нам помогут?

А может быть, убьют, но все лучше, чем замерзнуть насмерть.

Мы идём ещё немного вперёд, и очертания домика становятся ярче, судя по всему, это вагончики строителей, а рядом идёт стройка, спасибо, что хоть не на стройку нас бросили, а рядом Данте прячет меня за спину и стучится в домик.

Нам открывает старик с ружьем, осматривает внимательно, спрашивает:

— Вы кто такие? Что здесь забыли?

— Старик, помоги! — говорит Данте. — Нас выкинули здесь какие-то уроды, без одежды. Если ты нас пустишь и дашь телефон, я сразу переведу тебе достаточно крупную сумму, чтобы ты нам дал согреться и вызвать себе такси. Здесь же ходят такси?

Старик смеётся, но пропускает нас в домик, отдает Данте свой телефон, и тот сразу смотрит, где мы, как далеко от города?

— Ну, что там?

— Что, что, связи нет, а где тут ближайшая вышка?

— Пешком километров 10, но вы явно не в том состоянии, чтобы куда-то идти. Завтра приезжает прораб, он вас и довезет. А пока, ну, что с вами сделаешь, молодёжь? Располагайтесь!

— Нам ещё аптечку, если можно, мы все возместим! — прошу жалобно.

— Да понятно, видно, что не простые вы, сейчас принесу.

Пока старик уходит, я осматриваюсь. Обычный вагончик, отделанный деревом, с простым столом, односпальной кроватью и маленьким телевизором, на котором вещает какой-то сериал. Мне к такому не привыкать, хотя теперь и Дану тоже, он ведь уже давно живёт в общаге, всё хочу спросить, почему он не переезжает, но не до этого, возвращается старик, и я сразу забираю у него аптечку.

Ставлю ее на тумбочку и берусь за футболку Данте, выдираю её из-под ремня.

— Ты, вроде, говорила, что не любишь публичный секс.

— Очень смешно, дай себя осмотреть, вид у тебя неважный, — говорю, закатив глаза, ну, что за придурок, даже после всего, что мы пережили, он не может не думать о таких пошлых вещах! Стягиваю футболку с его идеального торса, покрытого фиолетово-синими синяками. Рядом с аптечкой открываю ящичек и смотрю, что там есть, обрабатываю раны на лице, на теле, стараясь не думать о том, что за последний месяц живот явно стал твёрже, а значит, тренируется Данте ещё больше, возможно, даже с Таней. Несложно представить их физические упражнения и программу тренировок, думаю, если бы он так тренировал меня, ему бы не надо было говорить о моем лишнем весе и огромной заднице.

Чувствую на себе прямой взгляд, поднимаю глаза и резко опускаю, чтобы не утонуть в расширившихся чёрных зрачках, наполненных тёмной огненной энергией.

— Ну, вроде бы, всё, жить будешь, не так всё страшно, как казалось на первый взгляд.

— Теперь я. — Поворачивается он ко мне, но я мотаю головой.

— Я не дам тебе к себе прикоснуться, даже не думай! А у вас есть зеркало? И я сама могу себе всё обработать.

Старик, наблюдающий за нами, усмехается.

— Да, вон там, маленькое зеркальце, я бреюсь по утрам, пользуйся. — Беру аптечку и иду к окну, сажусь у подоконника на табуретку и старательно обрабатываю каждую рану на щеке. Шрама, конечно, не будет, но вид такой, словно меня прижгли сковородой.

— Я тогда пойду к Михалычу спать, а вы тут располагайтесь, чистого белья у меня, конечно, нет, не отель.

Немного волнительно оставаться с Данте наедине в закрытом помещении, но я сердечно благодарна старику.

— Спасибо вам огромное, вы нас очень выручили, буквально спасли!

— Да ты не благодари, дочка, я же не бесплатно это делаю, — смотрит он прямо на Данте. — Сейчас время такое. Все продается и все покупается. Даже любовь.

Он уходит, а Данте разваливается на диване, запрокинув руки за голову. Его любимая поза, чтобы наблюдать за тем, как я для него раздеваюсь, вернее, раздевалась раньше, все, что было между нами, было раньше, а теперь мы просто два человека, случайно оказавшиеся в беде вместе.

Понятия не имею, как я буду все это объяснять Максиму, и сможет ли он это принять.

Боль в щеке немного стихает, остается лишь пульсирующее ощущение, я аккуратно сажусь на односпальную кровать, и она подо мной сильно прогибается, скрипит.

Данте усмехается, и я практически читаю его мысли о том, что у меня настолько огромная жопа, что ни один матрас не выдерживает.

— Может быть, уступишь даме нормальный диван?

— Нет, конечно. — Кто бы сомневался. — Рядом ложись, места для двоих хватит.

— Ну, вот ещё, я с тобой рядом не лягу. — Во всех смыслах. — Даже если ты останешься единственным мужчиной на земле.

— А как же "я виновата" и "это всё из-за меня"?

— Как видишь, всё обернулось более-менее нормально, мы живы — здоровы, завтра вернёмся в Москву, а пока лучше спи, не хочу с тобой разговаривать.

— Не хочу с тобой разговаривать, — передразнивает Данте совершенно по-детски, но вызывает невольно улыбку, которую я прячу, тут же отворачиваюсь к стене. Закрываю глаза и пытаюсь заснуть, но Данте все время вертится, скрипит под ним диван.

— Люб, голова раскалывается, посмотри обезболивающее.

Я могла бы послать его, но, в конце концов, дрался он, как боец, очень смело, даже, получается, меня защищал. Все это совершенно не вяжется с его личностью, и все эти его слова "про скучал по жопе", про то, что он хотел остаться со мной наедине, но не трогал из-за новых отношений, позволяют отравить мой мозг сладкой патокой.

Жалость и любопытство.

Что же, все же, он имеет ввиду под всем этим ?

Я встаю, в пару шагов добираюсь до аптечки, наклоняюсь над ней и ищу обезболивающее, и вдруг тяжелые щупальца руки обхватывают мою талию и тянут в сторону, опрокидывая меня на диван рядом с собой.

Пытаюсь его оттолкнуть, ударить, но он тут же стонет, сволочь, о том, что у него все болит.

— Ты зачем это сделал? Отпусти меня немедленно! — пытаюсь вывернуться из его сильных рук, но они крепко держат, не позволяют даже дернуться, а его лицо при этом находится слишком близко, а запах ощущается особенно остро, несмотря на антисептик.

Ещё пару раз