Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

любил или называл другом, но и врагом его никто не считал. Он был интровертом, но человеком обходительным; он не выпускал своих демонов наружу. Когда Макс Брод увлекся сионизмом и попытался заставить Кафку последовать его примеру, тот ответил: «Что у меня общего с евреями? У меня даже с самим собой мало общего…»[92]

Тексты Кафки проходили незамеченными и не вызывали восторга у критиков. Но какая разница, что говорили критики? Никто не мог увидеть в его творчестве столько ошибок, столько ничтожности, сколько видел сам бедняга Кафка. Поэтому он показывал лишь малую часть написанного и периодически устраивал «чистки», сжигая готовые работы. Его другу Максу Броду приходилось выхватывать у него тексты из рук, чтобы опубликовать их. Эта их гонка продолжалась до самой смерти Кафки: один спешил уничтожить написанное, другой – спасти.

Как мы уже сказали, через несколько дней после окончания корректуры «Голодаря» Кафка умер в возрасте всего сорока лет. Его родители позвали Брода, чтобы тот разобрал бумаги и проверил, нет ли среди них чего-нибудь интересного. Роясь в ящиках, среди сломанных карандашей и рубашечных пуговиц Брод обнаружил объемную папку с неопубликованными работами автора. Он вскрикнул от радости. Затем он нашел две записки, одна из которых гласила: «Дорогой Макс, моя последняя просьба: все, что будет найдено в моем наследии… из дневников, рукописей, писем, чужих и собственных, рисунков и так далее, должно быть полностью и нечитаным уничтожено…»[93]

Брод не исполнил последнюю волю друга – и благодаря этому предательству некоторые из величайших произведений Кафки сохранились. Предательство Брода изменило мир. Немногие произведения были так важны для понимания XX века, как работы Кафки. Но это уже другая история. Сейчас мы говорим о страданиях, вызываемых писательством.

Гротескная тень задуманного произведения

Одна из причин этих страданий – неизбежное несоответствие между идеей, возникающей в мозгу, и тем, что удается перенести на бумагу. Фернандо Пессоа метко выразил это в «Книге непокоя»[94]: «…созданное произведение всегда представляет собой гротескную тень произведения задуманного»[95].

Какая великая истина скрывается за этой фразой! Любой, кто пытался писать, к своему изумлению обнаруживал, что бóльшая часть находящегося в голове теряется в процессе. Пришедшая на ум блестящая идея на бумаге оказывается совершенно невыразительной. Однако писатель не оставляет попыток, надеясь, что следующий абзац будет лучше. Подобные чувства испытывают люди, раз за разом теряющие деньги на финансовых пирамидах, но уверенные, что на этот-то раз им точно повезет.

Писать – все равно что пытаться наполнить таз, нося в него в ладошках воду, которая льется из крана в соседней комнате. Через несколько часов таз по-прежнему пуст, вы измучены, вода из-под крана утекла в канализацию, а единственное, что вам удалось, – это намочить коридор.

В коротком эссе «Почему я пишу» Джордж Оруэлл утверждает, что писатель обречен на кару, подобную той, что постигла Сизифа. Каждое утро он тщетно толкает на гору камень, а на следующий день он вынужден снова делать то же самое. «Написание книги – ужасная, изнурительная борьба вроде затяжной мучительной болезни. Не стоит за такое браться, если ты не одержим демоном, столь же неотвязным, сколь и непостижимым»[96], – говорит Оруэлл.

Именно этим демоном и был одержим Кафка. И тот же самый демон властвовал над многими другими людьми, подарившими нам прекраснейшие литературные произведения. В разгар работы над «Госпожой Бовари» Флобер сказал: «Сочиняя эту книгу, я подобен человеку, который играл бы на фортепиано с подвешенными к каждой фаланге свинцовыми пулями»[97]. Если бы не этот демон, большинство писателей бросили бы свое занятие. Ни один фермер не станет обрабатывать огромное поле, которое даст ему, если повезет, всего три-четыре луковицы в год. А ведь писатель занимается именно этим.

Вернемся к Пессоа, у которого было много общего с Кафкой: настолько же замкнутый и меланхоличный, блестящий и талантливый, он так же был парализован исступленным стремлением к совершенству. Именно поэтому он никогда ничего не доводил до конца. В «Книге непокоя» Пессоа излагает парадокс, связывающий писательство и страдание: «Я плачу над моими несовершенными страницами, но потомки, если прочтут их, почувствуют больше благодаря моему плачу, чем почувствовали бы благодаря совершенству, которое, достигни я его, лишило бы меня возможности плакать, а значит, и писать».

Пессоа оставляет нам два ключа. Первый – мы пишем, потому что несовершенны. Джоан Дидион говорила, что пишет, потому что это единственный способ получить доступ к собственному разуму, чтобы он дал ей ответы, которых ей не хватает. Нобелевский лауреат Юн Фоссе в одном интервью заметил: будь он счастливым человеком – не писал бы вообще или создал максимум одну книгу. «Именно неудовлетворенность собой, – сказал Фоссе, – всю жизнь заставляет меня писать».

А вот второй ключ, оставленный Пессоа: мы стремимся компенсировать собственное несовершенство, стараясь достичь этого совершенства в писательстве. Мы ищем нечто несуществующее. Следовательно, писательство делает нас не счастливее, а совсем наоборот, потому что мы никогда не сможем создать то, что нас удовлетворит, – потому что, будь мы были способны этого достигнуть, мы бы просто не писали. В этом и заключается парадокс.

Сколько сандалий износил Данте?

Нетрудно предположить, что столкновение с этим парадоксом может привести к писательскому блоку, или творческому кризису. Эта угроза в то или иное время витает над любым писателем. Норман Мейлер, который неслучайно вспомнился первым, когда мы заговорили о тщеславии, говорил: писательский блок – это крах эго. Вы вдруг теряете уверенность в том, что пишете. А, как мы уже говорили, без хотя бы минимальной уверенности ничего создать невозможно.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд предлагает нам свой взгляд на писательский блок. Если предположить, что у писателя ни разу не возникло творческого кризиса при создании первого романа, это прозвучит абсурдно. Однако тот, кто после, скажем, первых четырех страниц не знает, как продолжить, просто не писатель. Он похож на теннисиста, который утверждает, что прекрасно играет – за исключением тех моментов, когда нужно отбивать мяч ракеткой.

Писательский блок приходит позже. Скотт Фицджеральд в начале 1930-х гг. обнаружил, что не способен ничего написать. По мнению Хемингуэя, причиной стали слишком обильные похвалы, но сам Фицджеральд смотрел на ситуацию иначе. Он говорил так: за всю жизнь с каждым из нас происходят два-три ключевых события, которые отличают нас от всех остальных и порождают настоящие эмоции. Овладев писательским ремеслом, мы сможем превратить свои события и переживания в истории – и тут я вам предлагаю вспомнить главу, где мы говорили об опыте,