Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

в кибуц начали поступать доходы от роялти – скудные, но все же доходы. Они, разумеется, считались коллективной собственностью, поэтому Амос счел себя вправе заговорить о втором выходном в неделю. Снова поднялся переполох, но просьба была удовлетворена. Несмотря на то что Амос стал признанным писателем, самое большее, чего он добился на протяжении всей жизни, – это три выходных дня в неделю.

Однако Амос долгое время испытывал угрызения совести, присоединяясь к остальным членам кибуца во время еды. Он ел наравне с людьми, которые приходили с работы вспотевшими; один подоил тридцать коров, другой вспахал два гектара, и Оз молил Бога, чтобы никто не узнал, что за целое утро, проведенное в уединении, он написал всего шесть строк. И из этих шести три он вычеркнул.

Амос смог преодолеть дискомфорт, вызванный этой ситуацией, только когда понял, что его писательство похоже на работу лавочника. В одно утро тот обслужит много посетителей, а в другое в лавку никто не зайдет, и приходится просто сидеть на месте. Но ведь никто же не скажет, что лавочник, который ждет покупателей, не работает, верно? То же самое можно сказать и о писателе. В какой-то момент идеи бьют ключом и их хватает на несколько страниц, а бывает так, что они еще просто не пришли. Как только Амос смирился с этим, на душе у него стало спокойно. Мы никогда не напишем ничего идеального, равно как и не сможем писать что-то хорошее каждый день. Только приняв это как должное, писатель способен избавиться от страданий.

Шестой визит к отцу

Моего отца выписали и отправили домой, как он и хотел. Я не ожидал такого: глядя на отца, сидящего в черном кресле Шахерезады, я видел, как он с каждой минутой становится все печальнее. Приезд домой разочаровал его; наверное, отец думал, что вернется к своим прежним занятиям, но то, что было прежде, осталось теперь только в памяти подобно вордсвортовскому «лазурно-изумрудному раю»[106]. Отца окружали книги, которые он не мог читать. С ним происходило то же, что с голодным героем одной истории, который находит сад, полный прекрасных плодов, но каждый раз, срывая один из них, он ощущает вкус смерти.

Когда отца выписали из больницы, я навестил его дома. До этого момента я не переступал этот порог четыре года. Последний раз я ушел оттуда, хлопнув дверью, после ссоры, причину которой я не смог бы сейчас сформулировать. Четыре года назад я покинул родительский дом; а в тот день, когда я снова позвонил в дверь, передо мной открылся мавзолей.

В коридоре, словно прозрачная змея, извивался длинный кабель длиной восемь или десять метров. Он соединял отцовскую кислородную маску с огромным баллоном, стоявшим на стуле посреди комнаты, где я спал, когда жил в этом доме. Прозрачная змея соединяла два жутких трона мавзолея: стул, на котором стоял баллон, и черное кресло, где мой отец проводил день. Чтобы перенести утром его изнуренное тело с кровати на кресло, а вечером обратно с кресла на кровать, требовались огромные усилия, но я знал о них лишь понаслышке. Меня не просили участвовать в выполнении столь мучительных задач, потому что после долгой паузы в наших отношениях, которую так же трудно оправдать, как и пробел в истории Шерлока Холмса, я словно впервые появился в жизни близких.

В тот день в мавзолее мама дала мне что-то поесть. Возможно, она хотела, чтобы я чем-то занял руки, а может, сделала это для того, чтобы я не плакал. Раньше, когда отец уходил на корабле, она покупала мне лакрицу, а сейчас поставила передо мной тарелку с печеньем. Я едва мог проглотить хоть кусочек – не потому, что оно имело отвратительный вкус, как фрукты в той истории, а потому, что мне сдавило горло. Дома отец больше времени проводил в тишине, и было видно, что он утратил надежду. Я заметил, что в больнице не я вселял в него надежду, а наоборот; наверное, так происходит со всеми умирающими – именно они придают нам силы. Когда он утратил надежду, у меня не нашлось слов, чтобы приободрить его. Какое-то время я размышлял, не перестало ли мое присутствие пробуждать в отце желание жить. Я тогда выдвинул на первый план себя. Себя. Меня охватывала жалость к себе. Эго. Всегда я. Я был наглядным примером человека, всегда желающего оказаться в центре внимания, – даже на похоронах я бы, наверное, хотел быть покойником[107]. Отец просто угасал, аварийное освещение, которое все еще было включено для нас в больнице, исчезло. Его голос звучал тише, как будто он говорил откуда-то издалека. На самом деле он и находился в отдалении. Отец пытался приобщиться к смерти; мы, живые, стали для него далекими людьми.

Мама рассказала мне, что он почти не спит, что именно по ночам его терзает страх смерти. Днем он старался скрыть это, изо всех сил оградить нас от своих самых мрачных мыслей. Я лишь однажды услышал, как отец пожаловался на то, что так и не успеет прочесть книгу Ле Карре, но я знал, о чем он думает. Несмотря на долгую паузу в общении, он был моим отцом, он не мог меня обмануть, слишком уж многими историями мы с ним поделились.

Признаться, в тот день я хотел уйти из мавзолея. Не мог смириться с поражением, не мог перенести капитуляции. Тогда я еще не понимал, что это я сдаюсь. На прощание мы поцеловались; не помню, что сказал мне отец, и, как бы я сейчас ни старался это вспомнить, ничего не получается. Помню только, что он просто сидел и смотрел в бесконечность. Это был последний раз, когда я видел отца живым.

Я старался не слишком часто возвращаться в тот дом. В моей голове словно всплывают воспоминания о Мэндерли, который снился миссис де Винтер в «Ребекке»: «…дом превратился в развалины, под которыми похоронены все наши муки и страхи»[108].

С тех пор я много размышлял о важности мест и пространств для моих эмоций. Огромный кислородный баллон посреди дома, дающий умирающему человеку возможность дышать, – хорошая метафора энергии пространства. Я пришел к выводу, что эта книга, как бы долго я ни набирал ее на клавиатуре месяцы спустя, на самом деле была написана в больничной палате и мавзолее, который мои родители называли домом. Она была написана рядом с больничной койкой и отцовским черным креслом Шахерезады.

12

Страдание