Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

Сигизмунд выдал им охранную грамоту. Этим термином стали обозначать представителей творческих профессий в середине 30-х гг. XIX века. Однако популярность данный термин приобрел в 50-е гг. того же века благодаря роману Анри Мюрже «Сцены из жизни богемы», который Пуччини увековечил в своей опере «Богема».

По другую сторону Атлантики богема зародилась в зданиях из красного кирпича нью-йоркского района Гринвич-Виллидж, в видавших лучшие времена домах с невысокой арендной платой. Этот район был отдельным миром в центре Манхэттена, поэтому его стали называть просто village, то есть деревней. Здесь жили писатели с конца XIX века до 60-х гг. XX века, от Юджина О'Нила до битников. Затем район утратил свой особый статус, и сегодня это просто одна из туристических достопримечательностей, хотя не стоит повторять слова писателя Флойда Делла, сказанные им еще в 1916 г.: «Виллидж уже не тот, что раньше». Какой-нибудь зануда каждые пять лет подводит итог всей истории человечества фразой о том, что мир уже не тот, что раньше.

Этот Флойд Делл был любовником одной из самых значительных личностей межвоенного периода в Виллидже – Эдны Сент-Винсент Миллей, первой женщины, получившей Пулитцеровскую премию за поэзию. В свое время Томас Харди сказал, что в Америке есть только две по-настоящему великие вещи: небоскребы и поэзия Эдны Сент-Винсент Миллей.

Эдна родилась в 700 километрах от Виллиджа, но поселилась там вместе с сестрами в ту пору, когда район переживал свой расцвет. Они жили в доме, который почти не защищал от суровой нью-йоркской зимы: в это время замерзали не только трубы, но и цветы, которые Эдна выставляла на окно. Чтобы согреться, сестры иногда проводили по несколько дней вместе в одной постели. Доходов у них тоже не было, поэтому средняя из них, Норма, говорила, что не уверена, умрут ли они с голоду или замерзнут до смерти. Те небольшие деньги, что у них были, они тратили на еду и питье в баре, который получил неофициальное название «Адская дыра». Заведение это было известно тем, что его официант бросал тарелки в клиентов с криком «Буржуазные свиньи!». Чтобы освоить лексикон Виллиджа, Эдна и ее сестры за штопкой носков напевали песенку: «Иголку втыкаю, говно; иголку вытягиваю, твою мать! Иголку втыкаю, сука; иголку вытягиваю, ни хера себе».

Именно там расцвела поэзия Миллей. Поэзия, которая удивляла откровенностью, с которой ее автор касалась секса. Миллей писала: «Всесильный Секс, в ладах с твоей Луной / Я ночью вместе с кошками орала»[113]. Время, проведенное в «Адской дыре», безусловно, способствовало той уверенности, с которой Эдна устраивала публичные чтения. Именно они сделали поэтессу настоящей знаменитостью. Ее популярность была сопоставима с популярностью кинозвезд, хотя в то время кинозвезд еще не существовало.

Когда Эдна вышла замуж и уехала из богемной среды в сельскую местность, ее поэзия обуржуазилась и перестала восхищать читателей. Эдна Сент-Винсент Миллей была поэтессой Виллиджа. Ведь даже свое второе имя она получила в честь находившейся в Виллидже больницы Святого Винсента – там спасли жизнь дяди Эдны за считаные дни до ее рождения!

Клизмы творят чудеса

Но писатели не ограничивались проживанием в одном районе, иногда они даже создавали свою собственную колонию. Один из самых известных экспериментов в этом направлении назывался «Колония Хэнди». Она существовала в небольшом городке Маршалл, штат Иллинойс, в 1950-х – начале 1960-х гг. Ее основали супруги Лоуни и Гарри Хэнди. В обмен на проживание они просили у обитателей колонии 10% прибыли от публикации всех написанных там произведений.

Известность эксперименту принесло присутствие Джеймса Джонса, лауреата Национальной книжной премии за книгу «Отныне и вовек»[114]. Он жил в центре колонии в серебристом автофургоне. Но ничто так ярко не передает происходившее там, как свидетельство одного из ее обитателей по имени Джон Бауэрс.

Бауэрс приехал в колонию Хэнди, когда ему было двадцать три. Он был уверен, что это место даст ему необходимый толчок в литературной карьере; ему было трудно скрыть свою мечту, и больше всего на свете он хотел поделиться своими идеями с Джонсом, Хэнди и другими обитателями колонии. В первый же день за завтраком он спросил сидящего рядом с ним юношу, о чем его роман. Тот бросил на него осуждающий взгляд: «Здесь не обсуждают чужие произведения». Затем добавил: «Кроме того, за завтраком нельзя говорить ни о чем, таковы правила Лоуни». И юноша вернулся к своим кукурузным хлопьям.

Лоуни Хэнди была директором колонии и установила свои правила. Бауэрс спросил ее: хочет ли она, чтобы он написал что-то, что дало бы представление о его стиле. Лоуни ответила: нет, она хочет, чтобы Бауэрс переписывал. «Переписывание улучшит ваши писательские навыки, причем быстрее, чем любое другое занятие, – сказала Лоуни. – Христос говорит, что Царство Небесное подобно горчичному зерну: когда вы его сажаете, оно меньше всех семян, но, выросшее, бывает больше всех злаков. [Как мы видим, у Христа были несколько своеобразные представления о садоводстве. – Х. П.] Именно это вам и нужно, – продолжала Лоуни, – вера размером с горчичное зерно[115]. Переписывайте Хемингуэя, Скотта Фицджеральда, Дос Пассоса, переписывайте, переписывайте, переписывайте». Бауэрс неделями переписывал целые куски чужих книг, пытаясь стать горчичным зерном.

Другой важной идеей Лоуни по совершенствованию писательского мастерства были клизмы. «Я видела, что клизмы творят чудеса, – сказала она. – Если вы сможете вывести из себя все дерьмо, то и чертову книгу напишете».

Бауэрс провел в этом месте полтора года, пока в конце концов, как в фильме ужасов, не начал бояться, что его не выпустят, если он не допишет роман. Он закончил его, чтобы просто сбежать оттуда. Эта книга так и не была опубликована, но любопытно, что у Бауэрса вышла книга под названием «Колония» о его опыте общения с семьей Хэнди.

Однако самое необычное совместное проживание писателей, о котором мне известно, было организовано вовсе не в Маршалле, штат Иллинойс, а на другом конце света.

Инженеры человеческих душ

Рассказывают, что Сталин спросил Горького, как живут писатели на Западе, и Горький ответил – с чрезмерно оптимистичным взглядом на писательское ремесло, – что обычно они живут в своих уютных домах за городом, на природе. Сталин решил равняться на Запад и распорядился построить семьдесят дач в бывшей дворянской усадьбе в Переделкино, в двадцати пяти километрах от Москвы. Вождь считал, что инженеры человеческих душ, как он называл писателей, должны заниматься своим ремеслом в максимальном комфорте, чего не позволяли плохие жилищные условия – явление, весьма распространенное в советских городах. «Производство душ, – говорил Сталин, – важнее производства танков»