Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

не имеет никакого отношения к сперме, за исключением того, что представляет собой белую вязкую жидкость. Находится спермацет в основном в черепах кашалотов. По-английски же этих китообразных и сегодня называют sperm whales, то есть в их названии фигурирует слово «сперма». Но как бы их ни называли, самым знаменитым кашалотом, навсегда вошедшим в историю, остается Моби Дик.

До «Моби Дика» Мелвилл написал пять книг. Первая, «Тайпи»[117], повествующая о приключениях моряка в Полинезии, имела заметный успех. В любом случае это были небольшие романы, которые Мелвилл публиковал, просто чтобы заработать денег. О «Редберне»[118], четвертом из них, он сказал: «Я как автор знаю, что это чепуха, я написал ее, чтобы добыть денег на табак».

Ничто не указывало на то, что его шестой роман окажется другим. Там снова будет корабль («Пекод»), капитан Ахав и огромный белый кит. Как и Толстой в случае с «Карениной», Мелвилл задумывал короткое произведение, но что-то перечеркнуло его планы. Насколько сильно замысел может измениться в процессе создания? Удивительно, как бесконечно податливы и пластичны романы, они словно огромный ком глины.

Однажды друг пригласил Германа на пикник, где должен был присутствовать и Натаниэль Готорн, автор «Алой буквы»[119]. В тот день начался сильный дождь, и им пришлось искать убежище под крышей. Ожидая конца ливня, Мелвилл и Готорн несколько часов проговорили о тех, кого читают: о Вергилии, Шекспире, Мэри Шелли. Мелвилл пришел к выводу, что не хочет писать еще одну маленькую книжку, которая поможет ему заработать на табак. В какой-то момент, на десятую долю секунды, его сердце, должно быть, забилось быстрее, а когда оно вернулось к прежнему ритму, он понял, что хочет написать нечто иное – глубокое и аллегорическое.

Но «Моби Дик» стал коммерческой катастрофой: он продавался хуже, чем пять предыдущих книг Мелвилла. Издательство Harper выпустило первый тираж в 3000 экземпляров и даже не смогло его реализовать. Должно быть, мысли Мелвилла примерно описывала меткая формулировка уругвайского писателя Фелисберто Эрнандеса: «Я пишу все лучше и лучше; жаль только, что дела у меня идут все хуже и хуже». Экземпляры «Моби Дика», сгоревшие во время пожара на нью-йоркском складе, были остатками первого тиража, которые не удалось продать.

Холодный прием его шедевра потряс Мелвилла. Реакция писателя на неудачу стала самой большой ошибкой в его карьере. Мелвилл начал писать роман, рассчитанный на популярность. В нем были романтика, страсти и полный загадок сюжет – автор хотел добиться расположения читателей. Роман назывался «Пьер, или Двусмысленности»[120], и именно после его публикации критики заявили, что Мелвилл сошел с ума.

Удар был настолько сильным, что Мелвилл решил впредь не писать большие романы. Издательскому рынку, похоже, нужны были только маленькие, с помощью которых он зарабатывал себе на табак. Последние тридцать четыре года своей жизни он проработал на таможне, составляя описи грузов кораблей, прибывающих в Нью-Йорк. Он писал стихи и рассказы, но большинство из них даже не публиковал. Когда Мелвилл умер, все уже и забыли о том, что он когда-то был многообещающим автором приключенческих романов. В одном некрологе даже прозвучал вопрос: значит, этот человек был все еще жив?

Между носками и трусами

В предыдущей главе мы обсуждали святая святых писателей, их собственные комнаты[121], но теперь, как говорил Торо, мы должны подняться на гору, взглянуть на общую картину – и понять, что за личным пространством есть общественное, своего рода агора, которую мы называем издательским рынком. И в то время как первое пространство должно обеспечивать комфорт, редко какой автор ценит свои отношения со вторым.

Можно перечислять самые разные неприятности и неудобства, которые рынок приносит писателю, но думаю, вряд ли можно подыскать ситуацию нагляднее той, в которой оказалась Маргарет Этвуд во время подписания экземпляров своего первого романа «Съедобная женщина»[122] в универмаге канадского города Эдмонтон.

В глазах издателя это событие было незначительным, и его поручили организовать стажеру. Молодой специалист по рекламе решил, что будет отличной идеей поставить стол для автографов рядом с эскалаторами: покупатели, спускающиеся по эскалаторам, не смогут не столкнуться с Этвуд. Но он забыл учесть только одно: рядом находился отдел мужского нижнего белья, так что писательница раздавала автографы, сидя между носками и трусами. Точнее было бы сказать, что она дала два автографа, сидя между носками и трусами, потому что именно столько книг было куплено. Предполагаю, людей, спускающихся по эскалаторам, не особенно привлекала книга, предлагаемая в самом неожиданном и неподходящем для этого месте.

Многие работы, пережившие подобные перипетии, со временем стали украшением библиотек и литературного канона, но прежде им пришлось пройти неприятный с коммерческой точки зрения путь. Они пережили взлеты и падения рынка, который отдает предпочтение факторам, не всегда связанным с качеством литературы.

Сегодня мало кто сомневается в том, что Кафка – один из ведущих мыслителей XX века. Без преувеличения можно сказать, что под его влияние подпали даже те, кто в жизни не прочел ни строчки из его произведений, и все же при жизни он был не более чем неудачливым мелким клерком. Через несколько недель после публикации «Созерцания» в 1912 г. Кафка сам спросил, сколько книг было продано в одном из центральных книжных магазинов Праги. Ему ответили: одиннадцать. Кафку не удивила судьба десяти из этих экземпляров, поскольку он купил их сам, но он задался вопросом: кто же приобрел таинственный одиннадцатый?

Прежде чем подняться по лестнице престижа, большинство авторов вынуждены пройти через секцию нижнего белья.

Божественные тайны переписчика

Я решил начать эту главу с рассказа о том, как рынок уничтожил Мелвилла в середине XIX века, чтобы у читателей не возникло соблазна предполагать, что беды, поразившие литературу, – это только современное явление. Наверняка вы когда-нибудь слышали, что в эпоху цифровых технологий литература мертва, утратила смысл или вот-вот умрет, верно? Ну, это не так. Очевидно, что она трансформируется, – но как же иначе? Если мы признаем, что каждая книга – это живое существо, которое изменяется в зависимости от обстоятельств, в которых пишется, то как литература может не быть постоянно развивающейся экосистемой? Но если также признать, что мы – Homo narrans, то мы согласимся и с тем, что истории исчезнут только тогда, когда исчезнут люди.

Говорящие о скорой кончине литературы обычно забывают, что романы, как мы их понимаем сегодня, не слишком стары. Если округлять в бóльшую сторону, можно сказать, что им около 250–300 лет, и они более или менее сформировались как жанр тогда, когда