Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

люди благодаря эпохе Просвещения стали грамотнее и начали больше читать. Но 250 лет – всего лишь крохотный отрезок человеческой эволюции; мы видели, например, как во времена Шекспира люди искали истории в основном в театре.

Очевидно, что новые технологии преображают все с небывалой скоростью, и истории не исключение. Первым побуждением родившихся в аналоговом мире будет сказать, мол, раньше было лучше. Но как вы думаете, оригинально ли это утверждение? Через несколько лет после появления печатного станка Гутенберга бенедиктинский аббат Иоганн Тритемий утверждал, что печатные книги уступают рукописям. «Когда переписчик делает свою работу, он посвящается в божественные тайны и чудесным образом просвещается», – говорил аббат. Сегодня мы склонны полагать, что романы прошлого века чудесным образом просвещают нас, в отличие от сегодняшней ужасной литературы; по сути, мы не так уж далеко ушли от Иоганна Тритемия.

Но эволюционируют не только истории, меняется и рынок. И масштаб этих трансформаций обычному человеку осознать сложно. Я считаю, что главная проблема для современного писателя – именно это, а не технологичность. Начиная с 1960-х гг. независимые издательства начали процесс слияний и поглощений, который завершился появлением транснациональных компаний чудовищных размеров.

Джейсон Эпштейн, два десятилетия руководивший издательством Random House, вспоминал семейную атмосферу, царившую там в 1950-е гг., дружбу между редакторами и писателями, которая часто перерастала во вражду. Он помнил старое здание издательства, его лифт, который, казалось, приводился в движение шкивами, внутренний двор с шестью парковочными местами и телефонный справочник, состоявший всего из одной страницы. В 1969 г. издательство переехало в огромное стеклянное здание на 39-й авеню; Эпштейн вспоминает, что в день переезда у всех было ощущение расставания, потери. По словам Эпштейна, они лишились не просто парковочных мест, а своей индивидуальности. Тридцать лет спустя телефонный справочник Random House состоял уже из 114 страниц.

Это рынок, дурачок

Несмотря на неизменные предсказания о смерти книг, крупные корпорации сегодня издают и продают больше, чем когда-либо прежде. Вопрос заключается в том, насколько хорош такой огромный выбор для читателей. Уже в XVIII столетии Дидро предупреждал: век от века количество книг будет неуклонно расти – и наступит момент, когда узнать что-либо из них станет почти так же трудно, как и из непосредственного наблюдения за Вселенной. Мир знаний, говорил энциклопедист, рискует в конечном счете утонуть в книгах.

«Я просто тону в книгах» – именно это многие из нас наверняка ощущали, прогуливаясь по книжным магазинам после пандемии. Это удобнейшее оружие рынка. У крупных компаний есть простой способ заглушить любые голоса инакомыслящих и сделать их незаметными на прилавках с новинками – утопить их в постоянно растущем числе книг. Но минутку – разве увеличение их количества – это не показатель повышения демократичности? В принципе, именно так и кажется, верно?

В 1996 г., когда интернет только зарождался, Дэвид Фостер Уоллес с недоверием относился к идее о том, что всемирная паутина станет именно тем демократическим инструментом, как было объявлено изначально: говорили, что наконец-то все знания будут доступны каждому. Вот в чем дело, объяснял Уоллес: вы получите триллионы битов информации, но она на 99% будет представлять собой мусор, и выбор станет слишком сложным. Мы будем умолять, чтобы кто-то все решал за нас, потому что в противном случае потратим 99% своего времени на попытки этот мусор отсортировать.

Утопаем в книгах, утопаем в битах информации… Прекрасная идея выбирать из всех книг мира одним щелчком мыши не то что не прекрасна – она даже не реальна. Ее суть заключается в том, чтобы заставить нас поверить, будто мы сами принимаем решения, в то время как на самом деле за нас выбирает кто-то другой. И кто же он, этот кто-то? Помните фразу, которую советник Билла Клинтона написал на доске во время избирательной кампании 1992 г.: «Это рынок, дурачок»?[123]

А писатели? Где их место в этой картине? В условиях огромной конкуренции они как никогда оказались во власти издателей. Писатели все беднее и все послушнее. Они знают: на свете есть только те, кто принимает решения. Оказавшись за пределами рынка, вы исчезаете с карты. За границами того, что диктуют лидеры общественного мнения, обитают только чудовища.

Провал это провал это провал

В действительности сегодня очень немногие могут жить только на гонорары от своих книг. Несправедливо говорить, что в будущем писатели лишатся средств к существованию, – потому что на самом деле у них уже нет средств к существованию. Так почему же коммерческий провал так болезнен? Здесь я должен вернуться к вопросу писательского эго. Истории – это настолько интимная часть нас, что их провал может быть истолкован только как личное поражение. Они все равно что фунт нашей собственной плоти, который Шейлок требует от Антонио в «Венецианском купце» в уплату за долг. Помните? Шейлок хочет получить фунт плоти, которая ближе всего к сердцу. Именно это означают истории для писателя. Их провал – удар прямо по эго, мы все равно что показываем часть тела, которая нас смущает, – а нас поднимают на смех.

Рынок способен укротить хрупкое эго, которое быстро убеждается в своей ничтожности; но он может сделать это и с более прочным эго, которое, несмотря ни на что, нуждается в подпитке обожанием. Среди писателей XX века едва ли не самая высокая самооценка была у Гертруды Стайн. Друг ее брата Лео вспоминал, как встретил американскую писательницу во Франции, где она прожила значительную часть жизни. Друг Лео весело рассмеялся, услышав, как Гертруда назвала себя новым Шекспиром, однако потом, в процессе разговора, почесывая за ухом, осознал: «А ведь она не шутила!»

Сегодня Гертруду почти не помнят как писательницу. Ее помнят за то, что она спонсировала Пикассо, когда никто не покупал картины этого уроженца Малаги, и за то, что она сказала Хемингуэю: «Вы – потерянное поколение», а тот потом увековечил этот термин в истории литературы. То есть, к сожалению, Стайн помнят по тому, что она сделала для двух мужчин.

Из ее собственного литературного творчества нам осталась только одна фраза: «Роза это роза это роза это роза» – цитата, которую так же часто повторяют, как и мало понимают. Хемингуэй спародировал эту фразу в романе «По ком звонит колокол». Когда герой романа Роберт Джордан чистит луковицу, испанский ополченец по имени Агустин спрашивает его, всегда ли тот ест лук на завтрак. «А чем тебе не нравится лук?» – спрашивает Джордан. «Запахом, – отвечает Агустин. – Больше ничем. В остальном он как роза». «Роза – это роза – это лук», – говорит